Просматривая «топ-50 книг всех времен» по версии одного из американских таблоидов, я понял, что совершенно не обязательно их читать, чтобы компетентно рассуждать о них. Если кто-то вдруг и решит сейчас блеснуть эрудицией, испугать окружающих каким-нибудь именем или же многозначительной литературной цитатой, то это, как правило, абсолютно никого не впечатляет. Проблема в том, что самых страшных книг и авторов обыватели просто напросто не знают и не читали. Все мы и так читаем много: смс, твиттер и статусы в фейсбуке. Что еще нужно для счастья? Будьте проще: смотрите на мир глазами гифок и кавер-версий Depeche Mode, и все у нас получится.

В разгар покетбук-бума прошлого столетия был реализован заговор издателей, которые смекнули: чем ярче обложка книги, тем вероятнее раскрутить очередного нубийца из студенческого кампуса на покупку. Чем более зловещ визуальный сюжет, тем больше шансов, что книга будет куплена. Маркетинговый план исправно работал, и миллионы книг были проданы. Но если в Соединенных Штатах Северной Кореи, чтобы стимулировать продажи эротической беллетристики, на обложку выносили сюжеты в стиле софт-порно, то мексы, проживающие к югу от границы с «белыми и успешными», пошли более экстравагантным путем. Обложки мексиканских книг, как витрины, пестрели сюрреалистическими образами инопланетян, роботов, динозавров, подлых убийц, красоток, битников и многих других икон дешевого чтива о космосе, монстрах и сверхъестественном. Не то, чтобы мексиканцы не любили похоть или праздный секс, как их американские коллеги, но их ассортимент был шире: насилие, научно-фантастические странности, психоделия, убийства и преступления.

Помню, когда я был маленьким, то рассказывал всем, что в прошлой жизни был Хуаной Инес де ла Круз и жил в Мексике, где сцены убийств – обыденное явление. На нашей улице в Мехико соседи боролись с невидимыми завоевателями, гигантские муравьи атаковали стариков, а горилла, размером с карлика, нападала на женщин. Хаос, призраки, трупы.

Как сообщает официальная страница в социальной сети: «Сергей Ямшинин – автор и исполнитель своих собственных песен, молодой перспективный музыкант! Как видите, тематика и стиль песен Сергея разнообразны: от поп-стиля до кантри и electronic punks. Окунитесь в незабываемое путешествие по степным просторам Техаса, а также феерическую по своей красоте Францию. И это еще не все! Остальное Вы узнаете, послушав альбом! Мы уверены, что следующие работы Сергея, несомненно, принесут Вам много приятных неожиданностей, подарят новые впечатления и будут радовать Вас всегда».

Остросюжетный клип на песню «Ночь Любви». Накал страстей зашкаливает.
И в конце все по Фрейду: самолетик Сергея приземлился в розочку своей возлюбленной.

- Сергей, сколько времени у тебя ушло на запись первого альбома?

В марте 2007 года я решил сочинить первую собственную песню. На написание текста ушло больше месяца, и в мае первый трек «Дружба навсегда» был записан на профессиональной студии. Но, получив одну «конфетку», я решил продолжить работу над новыми песнями, и потом уже не мог остановиться. В результате кропотливой работы за 8 месяцев было записано 11 песен, которые были включены в альбом, который получил название «Мы будем вместе!».

- Есть ли у тебя профессиональное музыкальное образование?

Музыкальное образование есть, но дипломов нет. Я учился в школе искусств, но не доучился. Также посещал музыкальную школу по классу фортепиано. Вокальному мастерству учился в частном порядке у многих педагогов.

Это еще раз доказывает, что настоящим музыкантам образование порой лишь мешает. Все эти дипломы-бумажки ни к чему. Фли, басист всемирно известных Red Hot Chili Peppers, не раз признавался, что не знает даже нот. Но это не помешало ему создавать чудесную музыку.

- История знает множество случаев плодотворного сотрудничества композиторов и исполнителей. Взять, к примеру, опыт Анджело Бадаламенти и Дэвида Линча с Джули Круз или Юрия Шатунова и Сергея Кузнецова. Сам ли ты пишешь музыку и тексты? Или подобно Шатунову прибегаешь к помощи композиторов?

Музыку я пишу сам, а по поводу текстов иногда обращаюсь за помощью к своему другу, он в некоторых случаях вносит коррективы.

- Тебя не смущает этот ярлычок «кировский Юра Шатунов»?

Я объясню, почему сложилась такая тенденция. Дело в том, что раньше, 4 года назад, мой голос чем-то напоминал голос Юры, но сейчас разница стала ощутимее. Я планирую записать свои новые песни. Поэтому скоро кировским Юрой Шатуновым меня называть уже не будут.

- Многие отмечают, что у тебя яркий гардероб, – экстравагантные рубашки, ковбойские шляпы. Ты сам работаешь над своим имиджем?

Да, я сам выбираю себе одежду и являюсь своим собственным стилистом. Мне нравится оригинальная красивая одежда.

- Давайте поднимем «щекотливую» тему – пьянство в России. Насколько я знаю, ты – последовательный противник алкоголя. Что ты делаешь для того, чтобы бороться с пьянством?

У меня нет времени бороться с пьянством, этим занимается государство. А сам лично вообще не употребляю алкоголь. Мне это неинтересно, есть более интересные вещи в жизни.

- У тебя есть песня «Фитнес Навсегда». Какое место занимает спорт в твоей жизни?

Спортом я занимаюсь постоянно, поскольку нагрузки в спортзале улучшают физическую форму, поднимают настроение и придают уверенности в себе. В здоровом теле здоровый дух.

- У тебя сильная социальная позиция. Стараешься ли ты своей музыкой менять мир к лучшему?

Да, стараюсь. Именно поэтому я написал песню «Фитнес навсегда», которая призывает всех заниматься спортом, вести здоровый образ жизни.

- Твой продюсерский центр предлагает огромный спектр услуг: от фотосъемки с экзотическими животными и тамады до занятий с логопедом. Как давно существует это предприятие?

Продюсерский центр существует с 2009 года. Нельзя, конечно, назвать это каким-то сверхдоходным бизнесом, это просто мой дополнительный заработок.

- Что можешь пожелать начинающим исполнителям?

Шоу-бизнес – нелегкое дело, которое требует много терпения, творческих сил, умений, навыков и времени. Чтобы начать заниматься музыкальной карьерой, необходимо, чтобы музыка была частью Вашей жизни, Вашей «водой и воздухом». Также нужна безграничная уверенность в себе, в том, что ты добьешься всех своих поставленных целей. Если Вы хотите стать известным музыкантом, недостаточно будет уделять музыке несколько часов в неделю. Нужно трудиться каждый день, повышая свой профессионализм. Также необходимо работать над своим имиджем, речью и т.д. Популярность исполнителю дается очень и очень нелегко. Поэтому, если Вы хотите стать известным, просто работайте больше над собой и имейте под рукой план для достижения Ваших целей.

«Я фанат ужасов – тот, кому всегда нравились монстры. Поэтому я сейчас попытаюсь выразить определенный политический смысл этого моего увлечения. Подчеркиваю, что для меня это не академические штудии – у меня интуитивная любовь к фильмам о монстрах, и я попытаюсь обосновать ее теоретический смысл.

Что очаровывает меня в монстрах, так это то, что даже когда они должны быть плохими парнями, они при этом созданы с невероятным талантом. Во всех культурах люди берут свои страхи и выражают их в символической поэзии – приклеивая крылья летучей мыши к волку, например. Даже сейчас, когда мы пугаем себя, мы тоже делаем это творчески.

Нет культуры, в которой не было бы монстров – все культуры создали собственных чудовищ. Нет культуры, героями сказок и мифов которой были бы обычные животные. Кажется, что Homo Sapiens – это вид, который непременно должен создавать монстров!

Монстры очень многозначны – вы можете использовать их для «означивания» почти всего, что угодно. И одно и то же чудовище может иметь четыре или пять противоречивых смыслов в одном и том же фильме или книге. Возьмем, например, чудовище Франкенштейна. В романе Мэри Шелли монстр не просто олицетворяет знание, выходящие за рамки того, что положено знать людям. По своей сути он не деструктивен: насилие возникает только после того, как Франкенштейн отказывается от своего творения.

Итак, с одной стороны, перед нами пугающее выражение нашей тревоги по поводу отсутствия у нас ответственности за собственные исследования и действия. Но, с другой стороны, чудовище Франкенштейна, безусловно, вызывает у нас симпатию. Вы увидите то же самое в Кинг-Конге – с одной стороны, он туманный колониальный символ, связанный со зловещими островами и темными дикарями, но к концу фильма он уже в большей степени жертва. Поэтому наше отношение к монстрам двойственно: нас влечет к ним – и, в то же время, они нас отталкивают.

Кроме того, вы можете проследить за изменением проблем общества, если взглянете на этапы, через которые прошло развитие образов его монстров. Истории о зомби в 1920-1930-х годах связаны с темой расы. Начиная с 1960 года – то есть со времени фильмов Джорджа Ромеро – они стали касаться вопросов класса и отупляющего воздействия средств массовой информации. Но в последней волне фильмов о зомби – «28 дней спустя» и римейк «Рассвета Мертвецов» – зомби больше не бродят вокруг, они действуют в картинах социальных беспорядков, что не может не напомнить вам антикапиталистические демонстрации. Они – зомби после Сиэтла (в 1999 году в Сиэтле прошли массовые акции протеста против саммита ВТО, вылившиеся в столкновения с полицией и ставшие поворотным событием в истории так называемого «антиглобалистского» движения). Это антикапиталистические зомби – и, хотя они явные бяки, часть радости состоит в том, что вы любите зомби!

В этом есть также более широкое политическое значение. На обложку брошюры «Марксизм 2005» был помещен рисунок, изображающий неолиберализм в виде вампира. Это является частью давней традиции, рассматривающей капитализм как нежить. Но и занимаемая нами сторона также представляется в виде монстра – восставший рабочий класс всегда изображался как нечто чудовищное, как многоголовая восставшая гидра. Так или иначе, в классовом обществе это присуще всем: представлять своих врагов как чудовищ.

Я думаю, это происходит потому, что в современности и капитализме есть нечто, о чем вы просто не можете думать «реалистическим» образом. Происходит «возвращение вытесненного» – вы не можете представить это иначе, кроме как в чудовищной форме. И я думаю, что у нас всегда была неосознанная симпатия к монстру. Восприятие монстра всего лишь как социальной патологии беспокоит тех людей, чей идеал – социальное статус-кво. Но кое-кто из нас – потому что такова наша классовая позиция – понимает, что такой статус-кво связан с насилием. Так что не удивительно, что мы не полностью купились на мысль, что «патология» – это плохая вещь.

Я очень хочу сохранить этот критический взгляд на монстров. Если мы будет считать, что они просто относятся к социальной патологии, это приведет нас к мысли избавиться от них. Но если после революции не будет монстров, то я так не играю!»

Чайна Мьевиль – британский писатель-фантаст, член Социалистической рабочей партии, утверждает, что работает, сознательно смешивая жанры, — хоррор, фэнтези и научную фантастику, создавая при этом произведения, которые получили название «weird fiction». В отличие от большинства фэнтезийных миров, мир, описанный в прославившей автора «Нью-Кробюзонской трилогии» – не феодальный мир «меча и магии», а мир капиталистических отношений. В первой книге трилогии «Вокзал потерянных снов» перед читателем предстает город Нью-Кробюзон, в котором сочетаются худшие черты современного мегаполиса и диккенсовского Лондона. Он живет по социал-дарвинистским законам, напоминая социумы, описанные в киберпанковских текстах. Это город контрастов, с олигархами и огромной прослойкой отверженных представителей самых разных рас и видов, живущих в нищих гетто и рабочих кварталах: люди-кактусы, хепри, водяные, гаруды (люди-птицы), «переделанные» — бывшие преступники, наказанием для которых послужило удаление конечностей и пересадка на их место конечностей животных или других существ. Они часто используются в качестве рабочей силы и сведены до уровня машины или скота. Таким образом, монстры Мьевиля – не просто жуткие враждебные твари, но также жертвы и герои, вызывающие симпатию. Его мир нельзя назвать антиутопией – хотя антиутопические черты присутствуют в мире Нью-Кробюзона, так же, как они присутствуют и в нашей капиталистической реальности. Стоит отметить, что романы фантаста-марксиста – не политические трактаты и манифесты, а увлекательная фантастика – но написанная политически. «Я не какой-нибудь злобный «левак», которому только и надо, что протолкнуть свои злодейские манифесты, коварно маскируя их под фэнтезийные романы».

Порой не стоит тратить время на скучное эстетское дерьмо, чтобы произвести впечатление на маму своего друга. Я читал французских философов, и зря! Я читал Хайдеггера, и зря! Я читал Пруста, и зря! Нудная скукота. Можно не читать. Я смотрел французский кинематограф, и зря! Я смотрел всё это «пыточное порно» «престижных» режиссеров, и зря! Я смотрел Антониони, и зря! Я смотрел Вендерса, и зря! Засыпал. Можно не смотреть. В музыке не происходит ничего интересного после 80х: что Red Hot Chili Peppers, что Gorky Park, – метания пожилого ума. Можно ничего не слушать. Художественная литература почила вместе с Гаргантюа. Весь contemporary art творится в твиттере и тумблере. Современная философия – это кибернетика, а современные философы – это хакеры. А этот ваш Хабермас – средневековый поп, глядящий на компьютер и видящий в нём «бесовское колдовство».

Чтобы прослыть модником, а не нубийским унтерменшем, нужно устроить ночь длинных ножей и навсегда забыть имена этих стариков: Ален Бадью, Ролан Барт, Жорж Батай, Анри Бергсон, Николай Бердяев, Морис Бланшо, Симона де Бовуар, Жан-Поль Сартр, Джон Зерзан, Пьер Бурдье, Симона Вейль, Людвиг Витгенштейн, Теодор Адорно, Айн Рэнд, Луи Альтюссер, Феликс Гваттари, Лев Гумилев, Александр Дугин, Эдмунд Гуссерль, Готхард Гюнтер, Эрнест Ги Дебор, Жиль Делез, Жак Деррида, Жак Лакан, Клод Леви-Стросс, Эммануэль Левинас, Станислав Лем, Ален Локк, Маршалл Маклюэн, Карл Маннгейм, Эмиль Дюркгейм, Рене Жирар, Альбер Камю, Жан-Люк Нанси, Антонио Негри, Хосе Ортега-и-Гассет, Юрген Хабермас, Мартин Хайдеггер, Наом Хомский, Макс Хоркхаймер, Петер Слотердайк, Ксавьер Субири, Мишель Фуко, Эрих Фромм, Франц Розенцвейг, Жак Рансьер, Бертран Рассел, Карл Поппер, Александр Секацкий, Ник Бостром, Корнел Уэст, Дэвид Чалмерс, Вуди Аллен, Педро Альмодовар, Микеланджело Антониони, Ингмар Бергман, Бернардо Бертолуччи, Бертран Блие, Робер Брессон, Анджей Вайда, Алекс Ван Вармердам, Гас Ван Сент, Вим Вендерс, Лукино Висконти, Карвай Вонг, Жан-Люк Годар, Терри Гиллиам, Питер Гринуэй, Дерек Джармен, Джим Джармуш, Отар Иоселиани, Кира Муратова, Леос Каракас, Аки Каурисмяки, Ким Ки-Дук, Такеши Китано, Дэвид Кроненберг, Акира Куросава, Эмир Кустурица, Хулио Медем, Такаши Миике, Гай Мэддин, Франсуа Озон, Пьер Паоло Пазолини, Сергей Параджанов, Алан Паркер, Роман Полански, Ален Рене, Пётр Мамонов, Ривер Феникс, Роберт Фрипп, Рой Орбисон, Сид Барретт, Борис Гмыря, Терри Ричардсон, Винсент Галло, Антон Корбайн, Бен Фрост, Брайан Ино, Джон Лури, Лэй Клэйпул, Майк Паттон, Питэр Хэммилл, Питэр Гэбриэл, Роберто Росселлини, Александр Сокуров, Андрей Тарковский, Бела Тарр, Ларс фон Триер, Франсуа Трюффо, Энди Уорхол, Райнер Вернер Фассбиндер, Федерико Феллини, Милош Форман, Вернер Херцог, Клод Шаброль, Дарио Ардженто, Даррен Аронофски, Тим Бёртон, Дэнни Бойл, Джон Ву, Мишель Гондри, Фрэнк Дарабонт, Брайан де Пальма, Гильермо Дель Торо, Питер Джексон, Роберт Земекис, Алехандро Гонсалес Иньярриту, Джон Карпентер, Крис Коламбус, Френсис Форд Коппола, Итан и Джоэл Коэн, Уэс Крэйвен, Джеймс Кэмерон, Джордж Лукас, Фриц Ланг, Серджио Леоне, Майкл Мур, Гай Ричи, Роберт Родригес, Квентин Тарантино, Джордж Ромеро, Ридли Скотт, Стивен Содерберг, Стивен Спилберг, Оливер Стоун, Дэвид Финчер, Гаспар Ноэ. Если ты потребляешь эти торговые марки в пищу, то тебе до моды, как русскому таракану до Гватемалы. И место таким, как ты, в женских журналах – между гороскопами и астрологией.

А вот этими ребятами не стыдно прихвастнуть перед сокамерниками: Квентин Дюпье, Чарли Кауфман, Билли Уайлдер, Альфред Хичкок, Алехандро Ходоровски, Каро и Жене, Ян Шванкмайер, Дэвид Линч, Дункан Джонс, Эд Вуд, Клинт Иствуд, Родни Дэнджерфилд, Джон Кенди, Криспин Гловер, Гэри Бьюзи, Джон Хьюз, Пол Шрэдер, Ларри Блэмайр, Фрэнк Капра, Джимми Стюарт.

Хиты группы «Сектор Газа» в исполнении Булата Окуджавы на детско-юношеском фестивале «Звездочка Черноземья» [Limited Edition CD+DVD]: назло тем, кто загадил весь интернет своим унылым нытьём, что Путин = Сталин 2.0, у нас очередная порция здорового веселья и картинок. Во всех странах есть несогласные и недовольные. С чем несогласны несогласные и чем недовольны недовольные – абсолютно без разницы. Лузеры во всём всегда винят только других, поэтому они и лузеры: вместо того, чтобы решать свои проблемы, они только и делают, что ноют. Плевать на партии, депутатов, Медведева. На нашу жизнь эти персонажи никак не влияют. Мы не ЗА них. Мы ПРОТИВ тех, кто против них. Да и вообще, если Путин – сатана, как утверждают девочки на фейсбуке, то я буду голосовать за Путина.

background music was first used in elevators in 1922 to sooth passengers fearful of the new machines. mood music is now a pervasive element of modern technological culture and a serious art form // campy, cool, empty, intrusive, trite, and treacly. call it what you will – elevator music, space-age music, background music, moodsong, easy listening, smooth jazz, exotica, ambient or muzak. for a musical genre that was supposed to offend no one, it has a lot of enemies. the criticisms of elites who say that muzak and its ilk are dehumanized, vapid, or cheesy. these reactions are based more on cultural prejudices than honest musical appraisal. today’s so-called mood music is the inheritor of a long tradition of mood-altering music stretching back to the ancients; this music is better than it sounds, unsung hero of the electronic age.

Кое-кто, кое-где, кое-почему думает, что для того, чтобы стать крутым парнем, достаточно проколоть себе нос, губы, забиться татуировками и зависнуть на героине. Заблуждение! Чтобы стать крутым, как Курт Кобэйн, делать дыры в голове надо не булавкой, а винтовкой. Easy listening bubblegum pop‎ – вовсе не та музыка, ради которой стоит уродовать себя пирсингом, красными волосами и мимикой начинающего дебила, ведь сам дитя сатаны Антон Лавей утверждал, что настоящая демоническая музыка – это не хэви-металл или козлиный рок, а джаз-клубный easy listening с льющимся вибрафоном и контрабасом!

i n s t r u m e n t a l _ a d u l t _ l o u n g e _ p o p _ m u s i c
with melodies that always lingered on

В 20е годы прошлого столетия американец Джордж Склаур основал одну из первых (и поныне существующих) звукозаписывающих компаний по производству функциональной музыки – Muzak Inc., которая поставила на поток изготовление и рассылку кассет с музыкой для универмагов, залов ожидания и тому подобных мест скопления беззащитного народа. Особую славу Склауру принесли записи успокаивающих мелодий для пассажиров первых лифтов манхэттэнских небоскребов: чтобы ссыкливые бедняжки и аборигены не нервничали при долгом подъеме в механической коробке, там звучала так называемая «лифтовая музыка». С той поры назначение функциональной музыки – создавать у людей «искусственное» настроение – практически не изменилось, ощутимо расширился лишь ее ассортимент.

Золотой эрой easy listening принято считать 50—60е годы. В 90е годы easy listening пережил вторую волну популярности и упаковался в модное рыночное понятие «лаунж»: благодаря интересу к ретро и винтажному олд попу, было выпущено множество сборников с оригинальной музыкой (саундтреки к порно-фильмам, коктейль-джаз, музыка для баров, музыка эстрадных оркестров, музыка для тех, кому за пятьдесят). Одновременно возникли новые гномики — как культивирующие стиль традиционного easy listening (Combustible Edison, Pink Martini, etc), так и перенесшие идеи лаунжа в электронную музыку (Lounge Against the Machine, сборники Café del Mar, Hotel Costes и прочее дерьмо для нуворишей). Здесь настоящей музыки не больше, чем дисков русского хип-хопа в Гарлемских супермаркетах. Мне доводилось наслаждаться доносящейся из окна автомобильной сигнализацией, где мелодии и аранжировки были гораздо задушевнее и талантливее, чем у лаунжа новой волны. Зачем нам губить свои уши, слушая живой easy listening, если мертвый easy listening многократно прекраснее?

Что muzak, что easy listening – две стороны одной медали. Их функциональное предназначение – фон во время занятий аэробикой или пати в холостяцкой гостиной. Легкий акустический одеколон. Пир во время чумы.

Какой исполнитель не мечтает последовать примеру Майкла Болтона и записать альбом с кавер-версиями известных новогодних хитов? Рождество – прибыльная сезонная статья коммерции all over the world. Рождественская музыка – важный и обязательный компонент, составляющий успешную торговлю: негромкая музыка для совершения покупок, приятный фон, провоцирующий истеричный приступ потребления. «Это же сам Санта поем нам эти песни!» – кричит беззубая Таня шести лет и тычет пальцами-сосисками в игрушку стоимостью 2 000 $. Она бесновато колотится на полу, как живая рыба, глаза ее налиты стеклянным безумием. Более прибыльной статьи дохода, чем рождество и наркоторговля, нельзя и придумать. Разношерстная плеяда рождественских певцов (от Nat King Cole до пидороватых Wham!) в два щелчка превращают несколько зимних дней в конце года в last christmas before apocalypse! У какого нормального пацана нет новогоднего плейлиста, мм?

Arthur Lyman – ананасовый экспресс экзотической музыки, повелитель маримбы и птичьего щебетания, более известный как «король лаунж музыки». Подозреваю, что у многих сейчас отвисла челюсть от такой подтасовки фактов. Читаете и не верите своим глазам. «Неужели? Что за вздор!, – резонно замечаете вы. – Михайлов, Высоцкий и Розенбаум! Вот настоящие короли лаунж музыки». «И да, и нет», – отвечу я вам. Отвернусь и не пророню больше ни слова о приставившимся настоятеле Артуре Лимане. Им полакомился рак в феврале 2002 года. Вот так ирония! Всю жизнь Лиман играл музыку для аппетита в Don the Beachcomber’s Polynesian Village или Canoe House для жующих туристов-лобстеров с трупными пятнами на коже. Спустя много лет главнокомандующий j-лобстер съел его, когда вибрафон остыл и музыка затихла.

Similar Artists: Percy Faith, Roger Williams, Lawrence Welk, Ray Conniff, Swingle Singers, Norman Luboff Choir, John Buzon Trio, Les Baxter, Terry Snyder, Amy Gilliom, Brickwood Galuteria, Nephi Hannemann, Yuna Ito, Dick Jensen, Marlene Sai, Nicole Scherzinger, Jake Shimabukuro, Clyde Sproat, Bill Tapia, Jasmine Trias, Camile Velasco, Kaleo Wassman, Sam Ku West, Pauline Wilson, Matt Wong, etc.

Мартин Дэнни, в отличие от Артура Лимана, награжден более скромным титулом – «папа экзотики». Я не зря упомянул Лимана. До успешного запуска сольной карьеры Артур играл на ксилофоне, маримбе, вибрафоне в коллективе мистера Дэнни. Они не только работали в комплиментарных жанрах, но и всячески приятельствовали: менялись женщинами, прикрывали тощие задницы друг друга перед агентами из отдела по борьбе с киберпреступностью. Многочисленные гастроли по гостиницам тропического острова, тики-китч и сицилийский везувий в тропическом сердце обернулись (модой на все экзотическое) вниманием со стороны звукозаписывающих компаний, которые поставили на конвейер производство «музыки для холостяцких вечеринок в Колорадо».

Similar Artists: Gene Rains, Julius Wechter, Baja Marimba Band, John Kameaaloha Almeida, Gabe Baltazar, Danny Barcelona, Henri Berger, Bret Bollinger, Teresa Bright, Ray Bumatai, Jerry Byrd, Wendy Calio, Melinda Caroll, Yvonne Elliman, Myra English, Bobby Enriquez, Frank Ferera, Loyal Garner, Imua Garza, Boom Gaspar, Gene Rains, etc.

Пианист. Композитор. Мекс (что важно). Хуан Гарсия Эскивель своим примером показал, что мексиканцы не только грязные чикконе и неопрятные наркоторговцы, но и задорные мультиинструменталисты. За глаза его называли «королем инструментальной поп-музыки космического века» и он по праву рождения считается одним из самых стильных парней 50х. Он даже несколько раз выступал в Лас-Вегасе, часто на разогреве у Фрэнка Синатры. «Сорвал джекпот», – говорили рыбаки из Тампико, родной деревни Эскивеля.

Similar Artists: Les Baxter, Antonio Carlos Jobim, Burt Bacharach, Henry Mancini, Buster Poindexter, Jaymz Bee, Raymond Kāne, Leonard Kwan, Melveen Leed, Tané McClure, Bruno Mars, Poncie Ponce, etc.

Combustible Edison – переносчики традиций Esquivel, Henry Mancini, Martin Denny. «Зажигательный Эдисон» целиком и полностью ответственны за возрождение жанра в 90х: из второсортного музыкального мусора Изя Листнинг превратился в востребованный ретро-контент. Помимо альбомов, выпущенных лэйблом Sub Pop records (тем самым, что издали дебютный альбом Nirvana), Эдисоны написали музыку к 4 фильму кинокомпании Квентина Тарантино и Лоуренса Бендера A Band Apart. Four Rooms: Original Motion Picture Soundtrack – это, вероятно, один из самых сексуальных саундтреков, которые я когда-либо слышал. Настоящий подарок с небес, дарованный самим Господом!

Similar Artists: Love Jones, The Cocktails, Pink Martini, Nightcaps, etc.

Эмбиент – это: ч) фэнси; у) фоновый нойз для пространств, который слышишь, но не слушаешь; б) влиятельный жанр; а) заслуженный ветеран поп-сцены; к) торговая марка корпорации Брайана Ино; к) коллаж случайных звуков; а) anti-muzak!

Брайан Ино, как и любой понтовый «интеллектуал» от мира музыки, противопоставлял свое детище такому явлению, как muzak. «Моя музыка подходит для любого уровня прослушивания, не акцентируясь ни на одном из них, и позволяет игнорировать себя настолько же, насколько может быть интересна». Muzak, по мнению Ино, является настолько легковесным и вездесущим, что необходимо буквально «отвоевать» место для (его!) серьезной музыки, которая могла бы звучать в окружающей нас повседневной жизни, но не так, как muzak, – навязчиво и громко, а по-своему, побуждая слушателей (вольных или невольных) к раздумьям.

Во времена Ельцина я, ослепленный чужим успехом и подражая свершениям старой школы, создал коллектив «ГОЛУБОЙ КУДЕЛЯ». Мы играли музыку для исправительных учреждений и отлично тогда «пошумели». (Для прошлого века) «музыка для аэропортов» и звуковые обои от голубого кудели были манифестом нового стиля. Но как бы дедушка Брайан не исходил пеной и обманывал себя, но он фактически изготовил футуристический «muzak for airports».

«Ambient 1: Music for Airports» (неторопливый звуковой коллаж), «Ambient 2: Plateau of Mirror» (создан в сотрудничестве с композитором-минималистом Гарольдом Баддом, импровизировавшим на тему фортепианных пьес, напоминающих музыку Эрика Сати, Ино «дорабатывал»), «Ambient 3: Day of Radiance» (ритмично, весело, почти этно-поп) и «Ambient 4: On Land» (отправная точка для такого суб-жанра, как dark ambient) = 4 слона, на которых стоит мир эмбиента.

Фриппертроника определяется как музыкальный опыт, результатом которого является взаимодействие Роберта Фриппа и небольшого, мобильного и соответствующего уровня технологии, а именно: его гитары, пульта «Фриппельборд» и двух «Ревоксов».

Роберт ФРИПП: «С системой записи, при которой два «Ревокса» образуют контур сигнала и наслаивают звук, меня впервые познакомил Брайан Ино в июле 1972 года в своей маленькой конторе, когда мы записывали то, что стало впоследствии первой стороной альбома No Pussyfooting. Отдавая должное другим, я понимаю, что такую технику записи открыли независимо друг от друга несколько человек. Один из примеров того, как Ино использовал эту систему в своих целях, можно услышать на пластинке Discreet Music (1975). Моя собственная работа с ней началась в июне 1977 года в Нью-Йорке и была впервые использована при записи альбома Дэрила Холла Sacred Songs, который я продюсировал в августе-октябре того года. Первое публичное представление Фриппертроники (именно такой термин был выбран для системы) состоялось во время хэппенинга Джоанны Уолтон, двумя сеансами в Кухне, галерее искусств и представлений в Сохо, Нью-Йорк, в воскресенье, 5 февраля 1978 года в первой половине дня. Две эти пьесы были восприняты как дополнительные салонные пьесы, предназначенные для приглашенного круга друзей в гостиной Джоанны, но из практических соображений – главным образом, из-за длительности звучания – перенесенные в Кухню. Термин «Фриппертроника» был выбран для того, чтобы отграничить мою сольную работу, определенную выше, от предыдущей работы с различными группами музыкантов, с тем, чтобы это неофициальное и спонтанное событие не было испорчено ожиданиями. Для пущей ясности в устном введении я отказался участвовать в нормальных вампирообразных отношениях между аудиторией и исполнителем, сохранив за собой право быть скучным и производить неумное впечатление, отказался делать остроумные и глубокомысленные замечания, чтобы произвести впечатление на присутствовавших крупных критиков, медлить и выглядеть (как и звучать) скучно. В ответ аудитория имела право реагировать так, как хотела».

Существует две категории Фриппертроники: чистая и прикладная. Прикладная Фриппертроника используется вместе с другими инструментами как альтернатива традиционной оркестровке и аранжировке, естественной или синтезированной. Чистая Фриппертроника используется сама по себе и включает еще две категории: охватывающая Фриппертроника в том смысле, в котором Брайан Ино понимает музыку, на которую можно не обращать внимания, равно как и слушать ее, и повелительная Фриппертроника, когда музыка требует внимания для поддержания ее процесса развития.

Врачи не лечат, учителя не учат, полиция не защищает, попы не утешают. Вся надежда на МЕЧТАТЕЛЕЙ. «Мечтатели» Джона Зорна – это «Простая История» Дэвида Линча, которая не так проста, как кажется на первый взгляд. Не стоит забывать, что до «Простой Истории Старика Стрейта» было снято множество приличных боевиков, которые не стыдно показать маме. «Простая история» начинается со слов, которые должны внушать зрителю доверие: «Уолт Дисней представляет – фильм Дэвида Линча». Эти слова, возможно, лучше всего иллюстрируют этический парадокс, которым характеризуется конец столетия: пересечение трансгрессии и нормы. «Уолт Дисней», марка консервативных семейных ценностей, берет под свое покровительство Дэвида Линча, который воплощает трансгрессию, вынося на всеобщее обозрение непристойный, преступный мир извращенного секса и насилия, скрывающийся за респектабельной поверхностью нашей жизни. Джон Зорн, несносный Дэннис современной музыки, автор визжащих проектов Naked City, Painkiller, Moonchild, приглашает слушателя в восхитительное лирическое путешествие по музыкальным джунглям, где Дик Дэйл празднует бар-мицву Марка Рибо, а озверевшие обезьянки попивают пина коладу. Экспериментальный варвар (легким движением руки повторяя реверанс Линча) обращается к жанру easy listening явно не за тем, чтобы порадовать мир приятной музыкой, но в надежде оглушить невинного меломана, сквозь тернии пробравшегося к неиссякаемым запасам старенького проекта Cobra! Итак, позвольте отрекомендовать мягкий и пушистый easy listening для самых-самых маленьких: экзотический коктейль сёрф-музыки и тропикалы гавайских островов.

Так уж случилось, что злосчастная роль инструмента, впервые раскрывшего мне мою способность, досталась Ранкину, под чьим непосредственным началом служил я в бытность мою сотрудником страхового агентства «Вечность».

Ранкин вызывал у меня глубочайшее отвращение. Наглый, самоуверенный, насквозь вульгарный тип, он добился занимаемой должности грязными уловками и удерживал ее единственно благодаря своему упорному нежеланию рекомендовать меня дирекции на повышение. Он закрепился на посту начальника отдела, женившись на дочери одного из директоров (старой, склочной, страхолюдной бабе), после чего стал практически неуязвим. Наши отношения основывались на взаимном презрении, однако, если я честно исполнял свои обязанности, будучи уверен, что рано или поздно управляющие заметят мои способности и достоинства, Ранкин злокозненно использовал свое преимущество в служебном положении, буквально хватаясь за любую возможность оскорбить меня и унизить.

Он намеренно подрывал мою власть над секретарским персоналом, находившимся по молчаливому соглашению в сфере моей ответственности, систематически передавая задания через мою голову, привлекая для этого первого, попавшего под руку, сотрудника. Он поручал мне персональную разработку долгосрочных, никчемных проектов, уменьшая тем самым мои контакты с остальными сотрудниками. И что хуже всего, он намеренно, целеустремленно раздражал меня своим поведением. Он все время напевал, насвистывал, садился – не спросив разрешения – на мой стол и любезничал с машинистками, а то вдруг вызывал меня к себе в кабинет и подолгу мурыжил, заставляя бессмысленно наблюдать, как его милость от корки до корки штудирует какое нибудь толстое досье.

При всех моих усилиях держать свои чувства в узде душившее меня отвращение к Ранкину неустанно возрастало. Его злокозненность возмущала меня до глубины души; что ни день, я покидал работу, кипя от негодования, разворачивал в электричке газету, но не мог прочитать ни строчки из за жгучей, слепящей ярости. Гнев и безнадежная горечь отравляли все мои вечера и выходные, превращали их в выжженную пустыню.

Неизбежные в подобных обстоятельствах мысли об отмщении закрадывались в мою голову все чаще и чаще – особенно когда появились серьезные основания подозревать, что Ранкин регулярно подает в правление неблагоприятные отзывы о моей работе. Найти достойный метод возмездия оказалось совсем не просто. В конечном счете, бессильное отчаяние склонило меня к низкой, презираемой мною прежде уловке; я начал писать подметные письма – нет, не в правление, чтобы не оказаться главным подозреваемым, а самому Ранкину и его жене.

Свои первые опыты на новом для меня поприще, тривиальные обвинения в супружеской неверности, я так никуда и не послал. Беззубые и наивные, они были напрочь лишены достоинства достоверности и слишком уж явно принадлежали перу тайного недоброжелателя – если не умалишенного. Я спрятал эти письма в маленький домашний сейф, а позднее в корне их переработал, убирая самые затасканные грубости и стараясь поставить на их место нечто не в пример тонкое, неявные намеки на бесстыдную распущенность и извращения, непристойные подробности, способные уязвить мозг адресата острыми шипами сомнений.

И вот однажды, сочиняя письмо к миссис Ранкин, каталогизируя в старом блокноте наиболее отвратительные стороны ее супруга, я обратил внимание на странное облегчение, даваемое самим процессом изложения на бумаге в присущей анонимному письму (каковое, вне всяких сомнений, является отдельным литературным жанром, имеющим как свои каноны, так и свои рамки допустимого) агрессивной лексике всех мерзостей и трусостей, описываемого субъекта, а также ужасающего возмездия, ждущего его с неотвратимостью рока. Я ничуть не сомневаюсь, что те, кто имеет возможность регулярно облегчать свою душу в беседах с друзьями, женой или священником, не нашли бы в подобном катарсисе ничего нового, однако для меня, ведущего уединенную жизнь, его проявление стало крайне острым переживанием.

С этого дня я взял за обычай ежевечерне, сразу по возвращении домой составлять краткое перечисление беззаконий, содеянных Ранкиным, анализируя попутно его мотивы и даже предвосхищая унижения и оскорбления, ждущие меня назавтра. Эти последние я излагал в свободной повествовательной манере, не отказывая себе в определенных вольностях, вводя воображаемые ситуации и диалоги, служившие единственной цели: по возможности ярко высветить гнусное поведение Ранкина и мое едва ли не стоическое терпение.

Облегчение пришлось весьма кстати, ибо, как раз в эти дни, нападки Ранкина усилились против прежнего. Он вел себя предельно оскорбительно, критиковал мою работу в присутствии младших сотрудников и даже откровенно грозил подать на меня докладную в правление. Как то в конце рабочего дня он довел меня до такого бешенства, что мне стоило огромного труда не наброситься на него с кулаками. Я поспешил домой и прямо с порога бросился к хранившимся в сейфике запискам, единственному для меня источнику облегчения. Летающим по бумаге пером я исписывал страницу за страницей, заново переживая в своем рассказе прискорбные события дня, а затем перешел к завтрашнему, решительному противостоянию с Ранкиным, кульминацией коего станет вмешательство рока, нежданно спасающее меня от верного, как казалось уже, увольнения.

Вот как заключил я свой рассказ:

А назавтра, вскоре после двух часов пополудни, Ранкин, расположившийся, по своему обыкновению, на лестничной площадке седьмого этажа, чтобы высматривать, кто из сотрудников опаздывает на рабочее место после обеденного перерыва, чересчур перегнулся через перила, потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Описание воображаемой сцены на бумаге казалось весьма слабым восстановлением справедливости, ибо в тот момент я и представить себе не мог, сколь неправдоподобно могущественное оружие вложила судьба в мои слабые пальцы.

На следующий день, возвращаясь с обеденного перерыва, я с удивлением увидел целую толпу, сгрудившуюся у входных дверей нашей фирмы; чуть поодаль стояла полицейская машина с мигалкой. Когда я протолкался ко входу, из здания вышли полицейские, расчищавшие дорогу двоим санитарам с накрытыми простыней носилками, на которых угадывались очертания человеческого тела. Лица человека на носилках не было видно; из реплик собравшихся зевак я понял, что кто то умер. Затем появились двое управляющих нашей фирмой, на их лицах читалось потрясение.

– Кто это? – спросил я случившегося рядом рассыльного.

– Мистер Ранкин, – прошептал мальчишка, указывая на лестничный колодец.– Он перевалился через перила седьмого этажа и упал прямо вниз. Ударился с такой силой, что даже расшиб одну из этих больших плиток, которые у лифта…

Он болтал что то еще, но я не слушал, оглушенный и потрясенный духом смерти и насилия, витавшим в воздухе, подобно клубам удушливого дыма. Скорая помощь отъехала, толпа рассеялась, управляющие вернулись в кабинеты, обмениваясь по пути выражениями скорби и недоумения с другими сотрудниками фирмы, затем и уборщицы унесли свои ведра и швабры; теперь о случившемся напоминали лишь влажное розовое пятно на полу да вдребезги разбитая кафельная плитка.

Через час все встало на место. Сидя напротив опустевшего кабинета Ранкина, глядя, как машинистки, все еще не могущие поверить в окончательность ухода их верховного повелителя, беспомощно толкутся у его стола, я ощутил жаркое, ликующее торжество. Я внутренне преобразился, бремя, грозившее сломать меня, спало с моих плеч, мой рассудок успокоился, горечь и напряжение рассеялись без следа. Ранкин исчез, исчез окончательно и безвозвратно. Эра несправедливости отошла в прошлое.

Я не поскупился, когда по конторе начал гулять подписной лист; исправно явившись на похороны, я злорадно ликовал, когда могильщики сваливали гроб в яму, а затем сделал постную мину и присоединился к общему хору соболезнований. Я дрожал от нетерпения получить стол и кабинет Ранкина, свое законное наследство.

Нетрудно представить себе мое изумление, когда через несколько дней на прежнюю должность Ранкина был назначен Картер, молодой сотрудник, находившийся до того ниже меня по служебному положению и сильно уступавший мне по опыту. Оглушенный нежданной новостью, я пытался – и не мог – понять извращенную логику людей, презревших все законы старшинства, очередности и заслуг. В конечном итоге я пришел к заключению, что злобные наветы Ранкина упали на благодатную почву.

Как бы там ни было, я терпеливо снес эту неудачу, обещал Картеру полную свою поддержку и принял деятельное участие в осуществлении задуманной им реорганизации отдела.

На первый взгляд перемены казались незначительными, однако позднее я осознал, что они куда серьезнее, чем можно бы подумать, что в результате их проведения вся без изъятия власть в отделе переходит к Картеру, мне же остается лишь самая рутинная работа, отчеты о которой никогда не покидают стен отдела и – тем наипаче – не передаются в правление. Теперь я понял, что последний год или около того Картер тайно вникал во все аспекты моей работы, что все, сделанное мной в период правления Ранкина, украдено у меня и считается заслугой Картера.

Когда дело дошло до прямого выяснения отношений, Картер не стал юлить и оправдываться, а попросту указал мне на мое подчиненное положение. Далее он полностью игнорировал мои попытки найти с ним общий язык и делал буквально все от него зависящее, чтобы вызвать во мне враждебное отношение.

А затем последовало завершающее оскорбление: Джейкобсон, принятый в отдел на прежнее место Картера, был официально назначен его заместителем.

Вечером я раскрыл стальной ящичек, где хранились записи о гонениях, перенесенных мной под началом Ранкина, чтобы присовокупить к ним все то, что претерпел за последнее время от Картера.

Доверив свои беды бумаге, я хотел уже было захлопнуть дневник, когда на глаза мне попались заключительные строчки прежних записей:

…потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Эти слова словно жили собственной жизнью, в них ощущалась странная подспудная дрожь. Они не только представляли собой на удивление точное предсказание постигшей Ранкина участи, но и обладали легко различимой притягательной, магнетической силой, которая резко выделяла их из остального текста; где то в глубине моего сознания некий голос, торжественный и огромный, пропел их медленным речитативом.

Повинуясь внезапному побуждению, я раскрыл дневник на чистой странице и написал:

На следующий день Картер погиб в дорожно транспортном происшествии, прямо под окнами фирмы.

Что за детскую игру я затеял? Мысль, что я докатился до первобытной иррациональности гаитянского колдуна, протыкающего булавками глиняную фигурку своего противника, вызвала на моих устах горькую улыбку.

Так что же произошло на следующий день? Я спокойно перелистывал какую то папку, когда с улицы донесся пронзительный визг покрышек, буквально пригвоздивший меня к месту. Звуки дорожного движения резко замерли, сменились неразборчивым шумом, а затем наступила полная тишина. Изо всех помещений нашего отдела один лишь кабинет начальника выходил на улицу. Пользуясь тем, что Картер отлучился получасом раньше, мы открыли дверь, бросились к распахнутому окну и облепили подоконник.

Судя по всему, какую то машину занесло при торможении на тротуар, и теперь группа из десяти двенадцати мужчин осторожно поднимала ее, чтобы вернуть на мостовую. Машина выглядела неповрежденной, однако по асфальту медленно змеился ручеек какой то темной, вроде машинного масла жидкости. Затем машину подняли выше, и мы увидели под ней распростертую мужскую фигуру с неестественно вывернутыми руками и головой.

Цвет костюма представлялся до странности знакомым.

Двумя минутами позднее мы поняли, что это Картер.

Вечером я уничтожил свой блокнот и все прочие записи, касавшиеся Ранкина. Было это обычным совпадением, или я сам неким непонятным мне образом «выхотел» его смерть, а затем и смерть Картера? Чушь, ерунда – ну какая, скажите на милость, может быть связь между дневником и двумя смертями? Мои записи суть всего лишь следы движения карандаша по бумаге. Искривленные полоски, покрытые тончайшим слоем графита, представляющие идеи, не существующие нигде, кроме моей головы, – и только.

Однако способ разрешить все эти сомнения был слишком очевиден, чтобы им не воспользоваться.

Я запер дверь, взял свежий блокнот и приступил к поискам подходящей для моих целей личности. Мой взгляд остановился на утренней газете. Губернатор амнистировал некоего молодого человека, осужденного на смерть за убийство пожилой леди. С фотографии нагло ухмылялось грубое, без стыда и совести лицо.

Я написал:

На следующий день Фрэнк Тейлор умер в Пентонвильской тюрьме.

Скандал, воспоследовавший за смертью Тейлора, едва не привел к отставке министра внутренних дел, а купно с ним и всей комиссии по пенитенциарным заведениям. Несколько дней газеты наперебой выдвигали самые дикие обвинения против всех официальных лиц, имеющих хоть какое то отношение к исполнению наказаний. В конце концов, выяснилось, что Тейлора избили до смерти тюремные надзиратели. Я доскональнейшим образом изучал все материалы специально созданной комиссии, в слабой надежде найти среди них хоть что нибудь, могущее пролить свет на природу экстраординарной, злонамеренной сущности, каковая, по всей уже видимости, связывала записи в моем дневнике со смертями, неизбежно происходящими на следующий день.

Как и можно было предвидеть, мои изыскания не дали ровно никакого результата. Внешне я хранил полную невозмутимость – ходил на работу, механически выполнял получаемые задания, беспрекословно следовал всем указаниям Джейкобсона, думая при этом совершенно о другом. Всеми силами своего рассудка я пытался постичь природу и сущность дарованной мне силы.

И все же некоторые сомнения оставались. Чтобы окончательно отвести всякую возможность случайных совпадений, я решил устроить еще одну, критическую, проверку, на этот раз – с точными, подробно расписанными инструкциями.

Выбор субъекта проверки не представлял никаких трудностей – Джейкобсон буквально напрашивался на эту роль.

Перед тем как достать блокнот, я надежно запер дверь. Пальцы меня не слушались, карандаш дрожал, как живой, казалось, что вот сейчас он вырвется и пронзит мое сердце.

Вот что я написал:

Джейкобсон умер на следующий день в 2.43 пополудни. Перед этим он заперся во второй кабинке слева мужского туалета третьего этажа и перерезал себе вены на запястьях лезвием безопасной бритвы.

Я поместил блокнот в конверт, заклеил конверт, запер его в сейф и лег спать. Но сон так и не пришел – эти слова непрерывно звучали в моих ушах, сверкали перед моими глазами, как сокровища преисподней.

После самоубийства Джейкобсона – осуществленного в точном соответствии с моими инструкциями – все сотрудники нашего отдела получили недельный отпуск (отчасти – чтобы сделать их менее доступными для пронырливых репортеров, успевших уже унюхать жареное; кроме того, управляющие склонялись к мнению, что смерть Картера, последовавшая вскоре за столь же неожиданной смертью Ранкина, вогнала Джейкобсона в черную меланхолию). Все эти семь дней я сгорал от нетерпения вернуться на службу. Мое отношение к происходящему претерпело радикальные изменения. Мне так и не удалось установить источник своей странной способности, зато наличие ее не вызывало уже никаких сомнений, что позволяло всерьез задуматься о будущем. Обретя твердую почву под ногами, я мало помалу пришел к убеждению, что само уже появление этой способности обязывает меня отмести прочь все страхи и использовать ее в полной мере. К тому же, напоминал я себе, вполне возможно, что я – не более чем орудие некоей высшей силы.

А что, если мой дневник – всего лишь зеркало, отражающее будущее? Что, если я каким то диким, фантастическим способом заглядываю на двадцать четыре часа вперед и не изобретаю смерть, а правдиво описываю происшедшие уже события?

Эти вопросы преследовали меня неотвязно.

Вернувшись на работу, я обнаружил, что многие из сотрудников уволились, образовавшиеся вакансии заполнялись с большим трудом – информация о трех смертях, а особенно о самоубийстве Джейкобсона стала уже достоянием газет. Управляющие выражали свою искреннюю признательность сотрудникам, особенно – старшим, которые сохранили верность фирме, и это существенно укрепило мое положение. Я получил под свое начало отдел – повышение более чем заслуженное, но безнадежно запоздавшее, ведь теперь я задумал попасть в правление.

Для этого требовалось переступить через трупы, в самом буквальном смысле.

В двух словах говоря, я намеревался обрушить фирму в пучину кризиса столь всеобъемлющего, что правление будет вынуждено ввести в свой состав новых управляющих из числа старших менеджеров. Поэтому я терпеливо дождался дня, когда до очередного заседания правления осталась ровно одна неделя, а тогда заперся в своей комнате и написал по несколько строчек на четырех листках бумаги, по одному на каждого из исполнительных директоров. Получив пост директора, я смогу быстро продвинуться в председатели правления, для чего потребуется всего лишь заполнять полагающиеся вакансии своими ставленниками. Став председателем правления, я автоматически получу место в правлении компании учредителя, чтобы затем повторить тот же самый процесс, разве что с небольшими вариациями. Как только в моем распоряжении окажется реальная власть, дальнейшее продвижение к вершинам национального – а затем и всемирного – владычества пойдет быстро и без помех.

Если мои амбиции кажутся вам наивными, постарайтесь принять во внимание, что тогда я не мог еще осознать истинные масштабы и конечное назначение нежданно свалившейся на меня способности, а потому продолжал мыслить в категориях своего узкого мирка.

Неделю спустя, в день, когда истекал срок всех четырех приговоров, а значит – следовало с минуты на минуту ждать вызова в правление, я невозмутимо сидел в своем кабинете, размышляя о бренности и быстротечности человеческой жизни. Как нетрудно понять, известие о четырех смертях, последовавших вследствие серии автомобильных катастроф, ввергло персонал в полное оцепенение, что дополнительно выставило меня в благоприятном свете, как единственного, сумевшего сохранить хладнокровие.

К моему вящему изумлению, на следующий день я вместе с остальными сотрудниками получил месячный оклад – как недвусмысленное предупреждение о предстоящем увольнении. Потрясенный и ошеломленный – в первый момент я даже подумал, что мои действия перестали быть тайной, – я бросился к председателю с бурными протестами, однако получил заверения, что, хотя моя работа и заслуживает самых высших похвал, фирма не может более поддерживать себя как жизнеспособную структурную единицу, и вынуждена самоликвидироваться.

Фарс, чистейшей воды фарс! Какая то карикатура на справедливое возмездие. Тем утром, навсегда покидая фирму, я окончательно понял, что должен применять свою силу твердо и безжалостно. Нерешительность, угрызения совести, опасение причинить чрезмерный вред – все эти сладкие слюни не приносят никому никакой пользы, но лишь делают меня легкой жертвой жестокой и своенравной судьбы. Впредь я отброшу всякую скрупулезность, стану дерзким и безжалостным. А еще – нельзя медлить. Моя сила может сойти на нет, оставив меня беззащитным, в положении даже менее благоприятном, чем прежде, до ее проявления.

Для начала требовалось выявить пределы и ограничения этой силы. Следующую неделю я посвятил серии экспериментов, должных установить ее возможности, постепенно наращивая масштабы убийств.

Так уж случилось, что мое обиталище находилось прямо под одной из главных авиационных линий, ведущих в наш город; аэропланы пролетают над моей головой на высоте двухсот трехсот футов. Многие годы я страдал от выматывающего нервы рева воздушных лайнеров, стартующих с двухминутными интервалами, этот рев сотрясал стены и потолок, спутывал мысли. Я достал свой блокнот; представлялся благоприятный случай совместить исследование с возмездием.

Вы задаетесь вопросом, не испытывал ли я угрызений совести, когда, сутки спустя, семьдесят шесть неизвестных мне людей камнем из пращи прочертили закатное небо, устремляясь в объятия смерти? Неужели во мне не шевельнулось сострадание к их родственникам, не зародились сомнения в разумности столь безрассудного применения моей власти?

Нет! – отвечу я. Далекий от безрассудства, я осуществлял эксперимент, жизненно важный для расширения сферы упомянутой власти.

Я решил действовать еще решительнее. Я родился в Стретчфорде, этот жалкий трущобный городишко буквально выбивался из сил в неустанных стараниях искалечить меня телесно и духовно. Наконец то он сможет оправдать свое существование, став полигоном для установления действенности моей власти на обширных территориях.

Достав свой блокнот, я написал в нем кратко и просто:

Все обитатели Стретчфорда умерли завтра в полдень.

С утра пораньше я сходил в магазин и приобрел радиоприемник. Я просидел за ним весь день напролет в терпеливом ожидании неизбежного. Еще секунда, и в мирную вечернюю программу врежется первый потрясенный репортаж об устрашающем бедствии, постигшем Центральные графства.

Как ни странно, ничего подобного не произошло! Я был ошеломлен, мысли путались, казалось, еще немного – и я сойду с ума. Неужели моя способность сошла на нет, исчезла столь же быстро и неожиданно, как раньше – возникла?

А может, государственные власти запретили любое упоминание о разразившейся катастрофе, страшась всеобщей истерии?

Я тут же сел на поезд и поехал в Стретчфорд.

Сойдя на станции, я провел осторожный опрос и был заверен, что город существует, как и встарь. Но не являлись ли мои информанты участниками всеохватного заговора молчания, организованного правительством? Может статься, власти успели установить, что в бедствии замешана некая чудовищная сущность и предусмотрительно расставили на нее капканы?

Однако в городе не замечалось никаких разрушений, на улицах царила всегдашняя суматоха, над закоптелыми крышами плыли дымы бессчетных заводов.

Я вернулся домой уже к ночи и столкнулся на пороге с хозяйкой, которая тут же стала докучать мне болтовней о квартплате. Кое как убедив ее потерпеть до завтра, я быстренько извлек из сейфа блокнот и вынес настырной старухе смертный приговор, отчаянно надеясь, что способность не совсем еще меня покинула.

И как же возликовал я наутро, какая ноша спала с моих плеч, когда на ступеньках лестницы нашли труп старухи, скончавшейся от апоплексического удара.

Значит, моя власть остается со мной!

Течение последующих недель мало помалу раскрыло основные ее черты и особенности. Во-первых, я установил, что она действует лишь в разумных пределах. Теоретически единомоментная смерть всего населения Стретчфорда могла воспоследовать в результате единомоментного же взрыва нескольких водородных бомб. Однако таковое событие лежит почти за границей возможного (пустопорожняя болтовня наших военных руководителей не заслуживает ничего, кроме смеха), вот почему мое задание так и не было выполнено.

Во-вторых, моя власть строго ограничивается вынесением смертных приговоров. Я многократно пытался воздействовать (можете назвать это «предсказание») на рынок ценных бумаг, на результаты скачек и на поведение своих новых работодателей – и все впустую.

Что касается источников моей власти, они все так же сокрыты. Скорее всего, я не более чем инструмент, прилежный прислужник некой мстительной, устрашающей сущности, вспыхивающей, словно вольтова дуга.

Иногда мне начинает казаться, что мои краткие записи суть наобум сделанный срез некой всеобъемлющей книги мертвых, существующей в иных измерениях, что мой карандаш следует по пути, предначертанному иным, величайшим писцом, соединяет по тонкой графитной линии наши, нигде кроме не пересекающиеся плоскости бытия, извлекая из от века существующего реестра смертей итоговую выписку счета того или иного обитателя нашего, чувственного мира.

Мой блокнот надежно хранится в стальном сейфе; прежде чем внести очередную запись, я непременно убеждаюсь в полной безопасности, дабы избежать малейших подозрений, могущих связать мое имя со все возрастающим списком катастроф и несчастий, каковые по большей своей части осуществлялись мною исключительно в исследовательских целях и не приносили почти, а чаще – и вовсе никакой, личной выгоды.

Тем сильнее удивило меня появление у полиции неестественного интереса к моей скромной персоне.

Сперва я стал нечаянным свидетелем тайной беседы нашей новой домохозяйки с местным констеблем; женщина указывала на ведущую к моему жилищу лестницу и стучала себя пальцем по виску – в очевидной связи с моими экстрасенсорными и месмерическими способностями. Позднее некий человек, коего я теперь знаю за полицейского в штатском, остановил меня на улице по явно неубедительному поводу и завел пустой, бессмысленный разговор о погоде с единственной целью выудить из меня информацию.

До предъявления обвинения дело так и не дошло, однако вскоре новые работодатели тоже начали бросать в мою сторону весьма недвусмысленные взгляды. Все это вместе взятое приводило к единственному заключению, что присутствие способности создает вокруг меня отчетливую, доступную глазу ауру, каковая и вызывает заинтересованное любопытство окружающих.

По мере того как эта аура привлекала внимание все большего количества людей – теперь на нее косились даже в кафе и на автобусных остановках – а также в связи с прямыми, пусть и вскользь брошенными замечаниями на ее счет (шутливый характер последних выше моего понимания), я начал все больше склоняться к мнению, что вскоре моя сила утратит всякую практическую полезность. Страх быть обнаруженным не позволит мне ее применять. Я буду вынужден уничтожить блокнот, продать сейф, столь долго хранивший его секрет, и даже – по возможности – никогда впредь не думать о силе, ведь вполне может статься, что подобные мысли сами уже по себе способны порождать опасную ауру.

Жестокая необходимость оставить силу – именно в тот момент, когда я только только начинаю в полной мере осознавать представляемые ею возможности, – явилось жесточайшим ударом судьбы. По причинам, все еще сокрытым, мне было дано отодвинуть – пусть и немного – завесу, отделяющую наш до отвращения знакомый мир повседневных банальностей от мира внутреннего, неподвластного времени и законам природы. Так неужели сила и порожденное ею прозрение исчезнут навеки?

С этим мучительным вопросом в голове я открыл напоследок сейф. Мой блокнот, где почти не осталось уж чистого места, содержал на своих страницах едва ли не самый удивительный – пусть и неопубликованный – текст в истории словесности. Вот уж где воистину было установлено главенство пера над мечом!

В момент одинокого наслаждения этой мыслью меня внезапно посетило ослепительное озарение. Я придумал оригинальнейший, а вместе с тем и предельно простой способ сохранить силу в ее самой безличной и убийственной форме, способ, не связанный с необходимостью прибегать к ней раз за разом, перечисляя имена все новых и новых жертв.

Вот в чем заключался мой замысел. Я напишу и непременно опубликую простой по языку, явно вымышленный рассказ, где с предельной откровенностью поведаю читателю обстоятельства проявления силы и весь ход дальнейших событий, методично перечислю имена жертв, образ их смерти, постепенное заполнение блокнота и серию проведенных мною опытов. Все это будет изложено с предельной откровенностью, без малейшей утайки. Далее я сообщу о своем решении отказаться от силы и опубликовать подробный, беспристрастный отчет о связанных с ней событиях.

В полном соответствии с этим замыслом рассказ был написан и попал на страницы широко известного журнала.

Вы удивлены? Ничего удивительного – будь все именно так, я бы попросту подписал свой смертный приговор, отправил себя прямиком на виселицу. Но я забыл упомянуть об одном элементе рассказа – о неожиданной развязке, этаком сюрпризе напоследок, заключительном взбрыкивании сюжета. Как и положено любому пристойному повествованию, мой рассказ под конец тоже взбрыкивает – с яростью, способной сбить нашу планету с предначертанного от века пути. Для чего, к слову сказать, он и был написан.

Ибо этот рассказ содержит в себе мое последнее задание неведомой силе, последний смертный приговор, выносимый не мне, но мною.

Кому? Да кому же еще, если не читателю! Да, – согласитесь вы, – весьма оригинально. До той поры, пока все экземпляры журнала не исчезнут из обращения (тираж и близость к предполагаемым жертвам небывалого мора позволяют надеяться, что на это потребуется значительное количество времени), сила будет неустанно сеять смерть и опустошение. И только автор рассказа может ничего не бояться, ибо ни один суд не примет во внимание информацию, полученную свидетелями понаслышке, – а кто, скажите на милость, сможет выступить с показаниями, основанными на личном опыте?

Но где же напечатан этот рассказ? – спрашиваете вы в опасении купить по случайности этот журнал и прочесть его.

Я отвечаю: здесь! Это именно тот рассказ, что лежит перед вами. Наслаждайтесь им напоследок, его конец – ваш конец. Сейчас, когда вы читаете эти немногие заключительные строки, на вас внезапно нахлынут ужас и отвращение, мгновение спустя вас охватит слепая, животная паника. Ваше сердце болезненно сжимается, пульс слабеет… мысли туманятся… вы чувствуете, как из вас вытекает жизнь… Вы тонете, исчезаете, еще несколько секунд, и вы сольетесь с вечностью… три… два… один… Все! Ноль.

Скоба Нина Павловна – глас вопиющего в пустыне и нарративное дитя (антрополога лазерной бороды) Дмитрия Шадрина. Одинока, самодостаточна и неприступна. Сестра Давыдовой Зинаиды Николаевны. Божий одуванчик в поле человеческой подлости и борец с невежеством людским.

«Опять этот сукин сын, дебил из 11 квартиры поставил велосипед под лестницу. Он что, идиот больной!? Вдруг кто-то умрет? Куда крышку от гроба ставить или ванну старую? Надо выйти обсудить с Аллой, да дверь в подъезд открыть. Может, украдет кто его… Только коврик свой спрячу… Господи помилуй».

«Мусоровоз приехал. Пойду, спрошу, почему они столько мимо просыпают. Иж, негодяи! Вонь стоит, дышать нельзя! Потом вокруг своей двери подмету и пол помою, чтоб остальным стыдно стало… И дверь тоже помою… И кнопку 1 на домофоне».

«За окном дети в футбол играют. Нужно постирать белье, подушки, перину и повесить сушиться во дворе, пока солнышко. Прямо там, где эти ублюдки играют, разогнать их к чертям! Иш, поле нашли футбольное! Пусть в другой двор идут. Наглецы. Дай сил, Боженька, дай сил!»

«Эти чертовы дети вернулись и сели на лавочку у подъезда. Старикам сидеть негде! Скоро на головы усядутся! В подъезд, как к себе ходить будут. Ишь, ты его! В клумбу бумажку кинул, засранец. Пойду, прогоню и наору на весь двор, а потом лично родителям скажу, что у них сын невоспитанный… Хотя и родители такие! На похороны Люды и ста рублей не сдали, а сами телевизор купили. Е В Р Е И!»

«Пойду стекла битого насыплю под деревья, чтоб эти скоты машины не ставили. Недавно заставила всех нормальных жильцов сдать денег на то, чтоб плиты у подъездов положили, чтоб не ездили тут всякие. А когда Люде скорую вызвали, пришлось на носилках через весь двор нести. Вот она и умерла, пока несли. Не прощу скотов я этих, что ездят! Аж слеза накатила. Помилуй нас грешных, Господь Вседержитель, Творец Милосердный добра и любви!»

«Жара, сердце останавливается. В теньке посижу еще, и идти надо. В 14:30 хлеб свежий привезут. В прошлый раз черствый хотела подсунуть, проститутка, прости Господи. Сегодня не поздороваюсь».

«Гуляли с Аллой вокруг дома, евроокна обсуждали. Зажрались все сволота поганая! Скоро из задницы деньги посыпятся. Не осталось почти стариков в доме, не нужны мы никому. Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твое рад… Ах, тыж дрянь! Опять на машине мусор привез выкидывать в наши баки. Щас номер запишу и милицию вызову… От соседей».

«Всю ночь в подъезде горел свет, а я его в полночь выключаю. Экономить нужно! Все порядочные люди в такое время спят. Недавно на третьем этаже избили одного, в три часа ночи. Ишь, домой он шел, в темноте никого не разглядел… Так вот неча шляться по ночам!»

«Наорала на дебила из 11 квартиры, дверью домофонной хлопнул. Мало того, что хлопнул, еще и огрызнулся сучонок! Поднялась на третий этаж и пожаловалась отцу, какой у него сын ДЕБИЛ. Тот психанул и погнался за мной, ирод ненормальный. Ели убежала, заперлась. Чуть дверь не выбил! На работу к нему пойду, напишу жалобу. Какой отец – такой сын! Святый Ангеле, не остави мене грешнаго…»

«Вечером кто-то нассал в подвале. Опросила сидящих на лавочках, никто никого не видел. По квартирам прошлась, тоже молчат! Надо припугнуть, что возьму образец и отнесу в лабораторию. Пусть тот, кто это сделал, в страхе ждет расправы. Я осталась одна. Никому не нужен этот двор, дом, подъезд… Но дала себе слово жильца первой квартиры и сдержу! Все будут наказаны… Хмм… В соседнем доме делают магазин… Как стемнеет, кирпичей возьму. Пригодятся».

«Гуляла по двору, увидела, как два подонка курить уселись на лавочки у подъезда. Сразу подбежала, села и попросила этого их не делать. Ишь, отравлять меня вздумали! Так они, уходя еще что-то вякнули, сосунки поганые! Что за люди пошли, Господи…»

«Дети лазали на каштан. Разогнала троих, а один со страху сорвался и упал. Прибежали мать и отец, шуму подняли. Я им так и сказала: «Вон пошла алкашка, смотри за своими дебилом, а ты, латрюга, иди работай, безработная падла!»…и убежала домой. В милицию заявлю, пусть посадят их, засаранца этого в детдом! Там веселиться будет».

«Утром на рынке нашла пакет конфет. Есть сама боюсь, пойду детей угощу или со второго подъезда кого. Один вон вчера до двух ночи в подвале бурки шил, сидел, а я переживаю, что воры заберутся, пока он сточит там. Вдруг колонку старую на медь унесут или огурцы мои. Тут алкашей много на такое дело… Пойду и их угощу».

«Вот опять сверлют, поганые. Три часа ночи, а сверлют. Шесть раз поднималась, стучалась, не открывают скоты! Разбудила Аллу, ей тоже говорит сверлют, а Григоричу не сверлют. Совсем глухой стал, паскуда! Выключила пробки на этаже, а все равно сверлют. Милиция приехала, ничего не слышит. Все К У П Л Е Н О! В администрацию жалобу напишу, нехай выселят и посадят скотов!»

«Стерва эта с пятого этажа опять котов прикормила! Ссут везде, гадют, а пользы никакой! Надо им в еду мышьяка насыпать… и падле этой с пятого в молоко, что приносют. Скажу, что передали литр. Нехай, поумнеет. Еще бы алкашей припаивала, стерва! Не подъезд, а испытание, Господи. Дай Бог, твое!»

«Соседка попросила дать ключ от чердака, копию сделать, а я не даю! Ишь, наверное, хочет там ковры свои сложить, что в подвал не вместились. Куда, спрашивается, я свою старую дверь дену? Или чемоданы с перьями под подушки? Не видать ей чердака. Стерва поганая. Все ироды на готовое бегут. В С Е!»

«Картошку все закупать начали. Надо расспросить, где и по сколько. Да, пока не видят, ведерко набрать, а то, ишь. Машинами привозят. Роктвейлеры! Денег кучи, с голоду не умрут».

«Холод жуткий! Колени отнимаются. В два платка обернулась, на улицу не выйти. У Аллы побыла, чаю попили. К чаю сухарей принесла. У Аллы-то зубов нет…»

«Поймала дебила из 11 квартиры, в чужом ящике почтовом ковырялся. Всему двору рассказала, кто у нас почту ворует. Потом оказалось, что он туда сигареты прятал, а родители даже не избили его. Подкину туда шприцов и лезвий, пусть говнюк не лазает!»

«Тимофеич умер. Горе какое… Я с него на лампочки в подвал деньги собрать забыла. Пойду дочке его расскажу, нам сейчас всем нелегко… Тридцать рублей все же! Упокой его душу, Господи».

Стас Орлов, художник уровня Петрарки и автор книги «Погружение: я знаю, как растить баклажаны», черным поясом по богородице и красивым полотном картинок крепко и по-отечески «поздравляет» слепых марксистов и таджикских хипстеров с днем традиционных семейных ценностей. К поздравлениям присоединяется некий В. Жириновский из Казахстана, приславший нам мейл: «Я вас всех приглашаю к столу, чтобы мы хорошо посидели. Я принцесса на этом балу и еще петухи не запели. Если в праздничный день в кране нет воды – ее выпил человек, похожий на Березовского, однозначно!».

Макс Брод, 1966: «Придумали же это уродливое прилагательное – «кафкианский». Но именно это «кафкианское» сам Кафка больше всего презирал и старался побороть. Кафкианское – это чуждое Кафке. Кафка любил естественное, неиспорченное, великое, доброе, созидающее. Не безысходное, не взбалмошно-зловещее, не странное, хотя он снова и снова замечает все это как существующее в реальности, записывает, систематизирует с мрачной иронией, но никогда не ставит во главу угла. Его нежная и крепкая как сталь душа была обращена не к уничтожению, а к расцвету. Правда по поводу тягот расцвета и созидания Кафка не обольщался. Но это же не изъян! Так должно быть. Чем искреннее человек, тем сильнее это долженствование».

Франц Кафка предвидел ужасы советского режима в «Процессе», а в «В исправительной колонии» описал будущие нацистские концентрационные лагеря. Его пророческая фигура привлекала внимание марксистов, экзистенциалистов, психоаналитиков, etc. Кому был бы сейчас интересен Франц, если б он не исследовал в своих текстах «темную» сторону человеческого существования? Благодаря его страсти к таким вечным ценностям, как несправедливость, безобразное, зло, он никогда не потеряет своей актуальности.

«Первый признак начала познания – желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, другая – недостижимой. Уже не стыдишься, что хочешь умереть; просишь, чтобы тебя перевели из старой камеры, которую ты ненавидишь, в новую, которую ты только еще начнешь ненавидеть».

«Я думаю, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Скажешь, что это может сделать нас счастливыми? Бог мой, да мы были бы столько же счастливы, если бы вообще не имели книг; книги, которые делают нас счастливыми, могли бы мы с легкостью написать и сами. На самом же деле нужны нам книги, которые поражают, как самое страшное из несчастий, как смерть кого-то, кого мы любим больше себя, как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство. Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее озеро внутри нас. Я в это верю».

«Человек может измениться только в отрицательную сторону… Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь».

«Умереть сейчас значило бы ни что иное, как погрузить Ничто в Ничто, но чувства не могли бы с этим смириться, ибо можно ли, даже ощущая себя как Ничто, сознательно погрузить себя в Ничто, причем не просто в Ничто, а в Ничто бурлящее, чье ничтожество состоит лишь в его непостижимости».

«Человеческое существо, будучи по своей сути легковесным и подобным взлетающей пыли, не терпит никакой привязи; если оно к чему-нибудь само себя привяжет, то очень скоро начнет бешено дергать свои оковы и разрывать в клочья себя, стену и цепи».

«Извне ты всегда победно расплющиваешь мир теориями — и тут же летишь вместе с ними в выгребную яму; только изнутри ты можешь сохранить покой и истинность в мире и в себе».

«… я не вправе сам себя покинуть, я совершенно один».

«… для обвиняемого движение лучше покоя, потому что если ты находишься в покое, то, может быть, сам того не зная, уже сидишь на чаше весов вместе со всеми своими грехами».

«… суд – этот грандиозный организм – всегда находится, так сказать, в неустойчивом равновесии, и если ты на своем месте самовольно что-то нарушишь, ты можешь у себя же из-под ног выбить почву и свалиться в пропасть, а грандиозный организм сам восстановит это небольшое нарушение за счет чего-то другого – ведь все связано между собой – и останется неизменным, если только не станет, что вполне вероятно, еще замкнутее, еще строже, еще бдительнее и грознее».

«Кто-то мне говорил – не помню уже, кто это был, – как все-таки удивительно, что, проснувшись рано утром, обнаруживаешь: все, по крайней мере, главное, находится на том же месте, где было накануне вечером. Ведь когда мы спим и видим сны, мы – по крайней мере, так нам кажется – пребываем в состоянии, сущностно отличном от бодрствования, и, как совершенно верно заметил тот человек, необходимо огромное присутствие духа, или, лучше, находчивости, чтобы, открыв глаза, сразу сообразить, что все вокруг – но том же месте, где было оставлено вечером. Поэтому момент пробуждения – самый опасный за весь день: если выстоять в этот момент, и при том тебя не заставят покинуть твое место, то и весь день можно прожить спокойно».

«Обычное — уже само по себе чудо! Я только записываю его. Возможно, что я немного подсвечиваю вещи, как осветитель на полу затемненной сцене. Но это неверно! В действительности сцена совсем не затемнена. Она полна дневного света. Потому люди зажмуривают глаза и видят так мало».

«При известной степени самопознания и при других благоприятствующих наблюдению за собой условиях неизбежно будешь время от времени казаться себе отвратительным».

«Чем больше ты впряжешь лошадей, тем скорее пойдет дело — то есть не скорее вырвешь из фундамента глыбу — это невозможно, — а скорее порвешь ремни и поедешь весело налегке».

«Высказанная вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; записанная, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл».

«Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и при том в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудищ, да еще, в зависимости от настроения и от раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе. «Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» не спрашивают в этих местах».

«Человек – это чудовищное заболоченное пространство. Когда его охватывает воодушевление, то в целом это выглядит так, словно где-то в каком-то углу этого болота маленькая лягушка плюхнулась в зеленую воду».

«Причина того, что потомки судят о человеке более правильно, чем современники, заключается в самих мертвецах. Человек раскрывается в своем своеобразии лишь после смерти, когда он остается один. Быть мертвым для человека значит то же, что субботний вечер для трубочиста, – с тела смывается копоть. Становится очевидным, кто кому больше вредил – современники ему или он современникам; если верно второе, значит, он был великим человеком».

«Бог создал человека по своему подобию. Человек отплатил ему тем же».

Если, сознательно преувеличивая, заявить, что человек — это паразит земной биосферы, которому она дает всю необходимую для его существования энергию и материю, то нетрудно заметить, что оптимальная адаптация вида не совпадает с максимальной активностью его экспансии.

В ходе научно-технической революции мы, хотя и не желая того, способствовали расширению дыры в озоновом слое атмосферы, оберегающем жизнь от избытка ультрафиолетового излучения, отравили множество пресноводных озер и рек, довели некоторые моря почти до состояния биологической смерти, засолили почвы на огромных пространствах и выбросили в атмосферу примеси вредных газов и соединений, что, в свою очередь, повлекло за coбой вымирание лесов. Точно так же паразит, который достиг бы в использовании жизненных сил хозяина максимальной эффективности и (научившись преодолевать его иммунитет) максимального уровня вирулентности, — такой паразит был бы «стопроцентно эффективным», коль скоро вид растений или животных, служащих ему жизненной средой, не смог бы от него защититься; но такая «абсолютная эффективность», равнозначная стопроцентной смертности, привела бы к быстрому исчезновению организмов-хозяев, а с ними — и их паразитов.

Поэтому такой вирулентностью могут обладать лишь сравнительно молодые в эволюционном отношении паразиты. Если они действительно одерживают «полную победу» над сопротивляемостью хозяев, то гибнут вместе с целыми их популяциями. На поле эволюционного боя остаются, следовательно, такие разновидности паразитов, такие мутанты, которые не вызывают слишком уж высокой смертности своих хозяев. После многочисленных странствий паразитов через все новые поколения хозяев обычно наступает динамическое равновесие, особенно там, где речь идет о возбудителях болезни бактериального типа или близкого к нему. В таком случае медицина констатирует определенную среднестатистическую смертность при данном заболевании, которая, впрочем, может колебаться в тех или иных пределах из-за появления все новых мутантов. Паразиты небактериального типа, накопившие большой эволюционный опыт (запечатленный в их генотипах), иногда — если их число в организме одного хозяина чрезвычайно велико — как бы щадят организм, в котором живут.

У людей, подвергшихся заражению разновидностью паразита, с которой ранее им не приходилось встречаться (обычно — из-за географической изоляции), реакция на прибывших издалека паразитов может оказаться гораздо более резкой, чем у тех, кто с давних пор подвержен инфекции подобного типа. Говорят, что насморк, который испанские конкистадоры завезли в Америку, оказался сущим бедствием для туземцев.

Вирусы можно рассматривать как промежуточную форму между живой и неживой материей. Однако возникнуть они могли лишь после начала биогенеза на Земле — неполных четыре миллиарда лет назад. Ведь это последовательности генов, которые не могут воспроизводить себя сами. Для репликации им необходим «ферментативный аппарат» клеток хозяина.

Обычно вирус имеет оболочку со встроенными белками, которая позволяет ему, благодаря серии биохимических процессов, вторгаться в строго определенные клетки хозяина, т. е. избирательно: различные клетки «привлекательны» для различных вирусов. После вторжения вирус приводит в действие свою генетическую программу, нередко таким образом, что вводит собственные гены в геном хозяина. При этом одни вирусы содержат ДНК, а другие — лишь РНК.

Если геном вируса состоит из РНК, он должен содержать в себе также особый фермент — обратную транскриптазу, которая изменяет нормальное для всех клеток направление передачи информации на противоположное. Когда провирус создает копию соответствующей ДНК, используя при этом метаболизм хозяина, он получает «власть» над его клеткой. В зависимости от того, какой это вирус, он может стать причиной новообразований, в том числе лейкемии (которая тоже представляет собой новообразование), но может также — и это, увы, своего рода «рекордное» достижение в истории эволюции вирусов — прежде всего, атаковать ключевые звенья иммунной системы хозяина. В таком случае хозяин гибнет от любой инфекции, поскольку уже не располагает данными ему природой средствами иммунной защиты.

Болезнетворным вирусам, как и бактериям, после вторжения в организм требуется какое-то время, на «мобилизацию», чтобы начать атаку, т. е. вызвать болезнь. Это время (инкубационный период) составляет обычно несколько дней или недель. Но существует особая группа вирусов, использующая стратегию иного рода. Эти вирусы начинают атаку постепенно и скрытно, так что начало иммунного коллапса задерживается на целые годы; когда же коллапс, наконец, наступает, он уже необратим и неизлечим. Благодаря столь продолжительной фазе скрытого, латентного развития такие вирусы — лентивирусы («lente» на латыни означает «медленно») — в наивысшей точке своей агрессии могут вести даже к стопроцентной смертности хозяев. Ведь прежде чем хозяин погибнет, он успеет заразить немало здоровых особей, и это обеспечивает выживание вируса.

Итак, мы имеем дело с новой стратегией паразитов. Новой, быть может, не в том смысле (как я постараюсь показать ниже), что она встречается впервые на протяжении миллиардов лет эволюции, но новой в эпоху, ознаменовавшуюся возникновением человека — «виновника» научно-технической революции.

Не подлежит сомнению, что виновником пандемии, обнаруженной около 1981 года (которая, как следует из экстраполяции кривых роста заболеваемости, началась где-то между 1950 и 1960 годами), был первый известный науке ретровирус человека из группы лентивирусов. Он получил название вирус иммунодефицита человека, ВИЧ. Это был возбудитель СПИДа.

Немецкий психолог Дитрих Дернер составил перечень медико-биологических проблем, решать которые труднее всего. Вот их характерные признаки, в несколько модифицированном мною виде:

1. Большое абсолютное число случаев.

2. Экспоненциальный рост.

3. Особенно длительный скрытый, латентный период, при котором целые годы отделяют причину от следствий.

4. Крайне трудно поддающиеся выявлению побудительные причины.

5. Особое место в эмоциональной жизни человека при отсутствии альтернативного поведения, которое
гарантировало бы полную безопасность (в случае СПИДа: человечество не может существовать без сексуальных отношений, а вирус передается преимущественно этим путем).

6. Абсолютная новизна проблемы.

7. Сложная причинно-следственная структура явления типа «сети».

8. Вероятностная неопределенность последовательности неблагоприятных событий; в результате эта последовательность необратима.

9. Чрезвычайно растянутая во времени «петля обратной связи».

10. Неэффективность ранее испробованных методов решения подобного рода проблем.

Эти десять пунктов показывают, перед сколь серьезными проблемами ставит нас ВИЧ; можно было бы подумать, что его породило чье-то необычайно изощренное коварство.

Новизна стратегии ВИЧ заключается, прежде всего, в необычайной длительности латентного периода. Появление вирусов в крови приводит к образованию антител, которые, однако, неспособны успешно справиться с незваным гостем.

ВИЧ отличается высокой способностью к мутациям: в организме одного больного можно обнаружить два или даже три разных мутанта вируса. Подобная мутабильность свойственна многим вирусам, например вирусам обычной простуды (риновирусам) и гриппа. Изменчивость вируса простуды так велика, что делает невозможным создание защитных вакцин. С гриппом дело обстоит несколько лучше.

ВИЧ, разумеется, не возник как нечто изолированное. Он относится к той же группе ретровирусов, что и вирусы, вызывающие лейкемию; их первое «воплощение» — вирус куриной саркомы — открыл в 1909 году Пейтон Раус. Молекулярная биология позволяет моделировать эволюцию простых вирусов. Правда, ВИЧ не настолько прост. Его геном, состоящий из 9500 нуклеотидов, встречается во множестве разновидностей, отличающихся одна от другой несколькими десятками, а то и тысячей пар нуклеотидов. Столь высокая мутабильность ведет к изменению оболочки вируса, а тем самым, к изменению антигенных свойств («антигенный дрейф», осложняющий защитную реакцию антител). Вирус, однако, сохраняет способность к выживанию, и это наводит на мысль, что интенсивность его мутаций близка к критической, однако не достигает ее. ВИЧ, таким образом, настолько хорошо приспособленный к организму хозяина агрессор, что заслуживает дарвиновского титула «наиболее приспособленный».

ВИЧ, называемый также HTLV-III — настоящий «рекордсмен». Он необычайно заразен; размножается на первых порах медленно; благодаря антигенному дрейфу «ускользает» от антител; внедряется в геном хозяина, делая здоровый с виду организм разносчиком болезни, и вместо того чтобы способствовать размножению лимфоцитов (как вирус лейкемии), уничтожает их. Тем самым он выводит из строя всю иммунную систему хозяина. Через пять-восемь лет больной СПИДом оказывается в критическом состоянии. Итак, этот вирус достиг высокой эффективности адаптации, основанной на стратегии нового типа: он не вызывает конкретную болезнь, но делает организм беззащитным перед лицом какой угодно болезни.

Экспоненциальная экспансия вируса не является его «заслугой»: она вытекает из реалий современности. Сначала вирус поражает «группы повышенного риска» (наркоманов, гомосексуалистов, больных гемофилией — при переливании крови и т. д.). «Разрежение» этих групп ведет к замедлению экспансии, но не к ее остановке. Посредством людей, поддерживающих как гомо-, так и гетеросексуальные контакты, а также вследствие случайных событий вирус проникает в «нормальные» группы общества. Темп его дальнейшей экспансии зависит от психологических и социальных, а также политических факторов — если законодатели избегают энергичных профилактических мер, которые, казалось бы, нарушают гражданские права индивида (карантин в данном случае невозможен: он должен был бы длиться на протяжении практически всей жизни зараженных).

Я не хотел бы читать мораль, но цивилизация богатых государств Запада сама называет себя «вседозволяющей». Это означает ослабление прежних этических запретов и норм, «уравнение в правах» гетеро- и гомосексуальных контактов, превращение эротики в сферу коммерческих услуг; все это, в сочетании с быстротой передвижения людей по земному шару, в конечном счете, делает почти весь мир превосходной питательной средой для распространяющегося вируса. Я думаю, что, если бы этот вирус появился сто лет назад, церкви назвали бы его карой господней за людские грехи и прежде всего — за грех распутства. Но не ради подобных сентенций писалась эта статья.

Не только журналисты, но и медики выражают свое удивление тем, что впервые в истории появился вдруг вирус, применивший против человека стратегию, отличную от стратегии других паразитов. Ведь даже для эпидемий средневековья, включая «черную смерть», холеру, не была характерна столь высокая смертность (которая в группах риска может достигать 100%).

Стратегия этого вируса и в самом деле кажется совершенно новой. Но я рискну усомниться в том, что она встречается в природной эволюции впервые. Гипотезу, которую я хочу изложить, нельзя пока что проверить путем моделирования на ЭВМ; нельзя также найти хотя бы косвенного ее подтверждения в данных палеонтологии. Тем не менее, я хочу предложить определенную версию событий геологического прошлого Земли в качестве возможной и допустимой. В самом ли деле никогда еще не было вируса, у которого продолжительный латентный период сочетался бы с максимальной вирулентностью? И можно ли представить себе условия, в которых появление вирусов подобного типа становится более вероятным? При помощи какой контрстратегии эволюция может защитить от их вторжения виды, которым угрожает наибольшая опасность?

Ключ к проблеме я вижу в словах: «Виды, которым угрожает наибольшая опасность». Это такие виды, популяции которых наиболее многочисленны и которые к тому же живут до такой степени скученно, что в области половых отношений имеет место панмиксия.

Сначала замечу (в скобках и предварительно), что у многих млекопитающих, живущих стадно, настоящая панмиксия обычно не наблюдается. Иначе говоря, там нет такого положения, при котором каждый самец копулирует поочередно с каждой самкой: этому мешает иерархическая организация стада, регулирующая, в частности, спаривание животных.

Но если численность двуполых особей достигает десятков или даже сотен тысяч и если такой вид существует на протяжении миллионов лет, то при отсутствии копуляционных ограничений вероятность возникновения лентивирусов с максимальной «убойной силой» возрастает.

Уничтожение лентивирусами в наибольшей степени угрожало видам, живущим социально и практикующим панмиксию. Конечно, вероятность «выращивания» вируса, возбудителя СПИДа, именно в «питательной среде» человеческих организмов была особенно велика (не в последнюю очередь) благодаря тому, что численность популяции людей уже превысила 7 млрд. (если бы подобный вирус возник, например, 10 или 30 тыс. лет назад, он уничтожил бы какую-нибудь географически изолированную праобщность людей, но на этом его экспансия прекратилась бы).

Тут следовало бы поставить вопрос: почему живущие социально насекомые — муравьи, пчелы, термиты, осы — в массе бесполые? Хотя филогенетически термиты не родственны ни муравьям (за которых их иногда ошибочно принимают), ни пчелам, и термиты, и пчелы, и муравьи образуют совокупности бесполых, неспособных к копуляции особей. В каждом пчелином рое, в каждом термитнике и муравейнике (а этих насекомых тысячи видов) родительские функции осуществляет одна-единственная особь, самка, один единственный раз в году, во время брачного полета, оплодотворяемая самцом, а потом оплодотворяющая яички его семенем, содержащимся в специальном receptaculum seminis. Разве в такой анатомии, физиологии и таком поведении не проявляется стратегия минимизации числа актов копуляции?

Быть может, если бы все особи данного вида имели пол и могли копулировать и размножаться, в результате такой панмиксии вероятность появления вирусов, вирулентность которых проявляется с большой задержкой и влечет за собой 100%-ную смертность, приближалась бы к единице, что равнозначно гибели вида. Поэтому под давлением естественного отбора шел процесс устранения способных к размножению особей, однако без снижения численности популяции (ведь рой из пятидесяти пчел или муравейник из ста муравьев были бы нежизнеспособны).

Насекомые тоже имеют иммунную систему, хотя и отличающуюся от иммунной системы высших животных. Среди них также встречаются болезни, вызываемые паразитами, причем здоровые особи устраняют мертвых из улья или муравейника. Лентивирус, который существовал бы в латентном состоянии на протяжении значительного отрезка жизни муравьев, термитов или пчел, убил бы их всех — такая инфекция охватила бы все сообщество как пожар. Поэтому социальные двуполые пранасекомые вымерли.

Следует еще отметить, что вирус, хорошо приспособленный к хозяину, «заботится» об эффективной экспансии посредством репликации. Такой вирус, быстро перестраивая антигены своих оболочек, может «обманывать» иммунные клетки, убивать клеточные звенья иммунной системы или ослаблять эту систему в целом как-нибудь иначе; но слишком быстрая гибель хозяина или же быстрое уничтожение его иммунной системы — «не в его интересах». В интересах вируса (понимаемых, разумеется, как естественный отбор оптимальной стратегии выживания) может оказаться обращение иммунных способностей хозяина против его собственного организма в качестве своего рода «отвлекающего маневра». И это действительно случается.

Когда создаешь гипотезы, располагая вместо обширного фактического материала лишь ненадежными косвенными доказательствами, легко переборщить. Поэтому я отнюдь не собираюсь утверждать, будто грандиозный «завроцид» динозавров, имевший место примерно 65 млн. лет назад, был вызван вирусной пандемией. Между прочим, потому что вирусы отличаются видовым разнообразием и нацелены на конкретные виды хозяев, а нелегко допустить такое близкое сходство геномов всех вымерших ящеров, при котором они подверглись поражению со стороны какого-нибудь одного семейства вирусов. К тому же история науки учит нас, что гипотезы, которые коротко и ясно объясняют все, не объясняют толком ничего.

Этот текст я хотел бы закончить следующим замечанием личного характера. Беседуя с доктором Михаэлем Кохом, координатором шведского центра исследований ВИЧ, я говорил о том, до чего же непредсказуемо было появление вируса именно с такими чрезвычайно опасными свойствами. Как заметил один из исследователей, «если он научится летать, нам всем крышка» (действительно, вирусы простуды и гриппа распространяются воздушно-капельным путем, через органы дыхания, чего, к счастью, вирус СПИДа не умеет).

Кох ответил тогда, что я ведь предугадал возникновение таких вирусов в романе «Осмотр на месте», где речь идет о передаваемых в процессе оплодотворения (инсеминизации) «фертолетах», или летальных генных фертилизаторах. Всего удивительней то, что сам я этого «предсказания» не заметил.

«В будущем у археологов работа не будет связана с копанием в грязи. Для того, чтобы раздобыть информацию о той или иной эпохе им будет достаточно скачать необходимые сериалы. Уже сейчас многие из них передают дух времени лучше книг. К примеру, историки о США скажут, что их населяли красивые и богатые люди, а Россию – менты, потерпевшие и бандиты».

«Когда мне рассказывают про голод во время воин, мне хочется рассмеяться. Во время ленинградской блокады я бы растолстел, как на курорте. Просто люди считают, что каннибализм – это плохо. Ну, а я так не думаю. Нет причин для того, чтобы считать человечье мясо хуже других. Если буду проездом в Китае, то обязательно отведаю абортированных младенцев. Говорят, что они полезны для здоровья, а меня очень часто мучает гастрит».

«Я презираю труд. Все это скверно пахнет. Сегодня прошел мимо рабочих. Ну и вонь от них! А до чего тупые и серые хари! Скоро всех этих дегенератов заменят аккуратные бездушные роботы. Тогда трудяги начнут яростно громить автоматы, а те их спокойно перебьют. Это будет прекрасное время!»

«Безделье – это дисциплина для самых сильных. Именно поэтому большинство людей стараются этим не заниматься. Они избегают ноши бездействия и идут работать. Такое существование привычнее и удобнее».

«Ученые пишут, что природа все время движется вперед, постоянно эволюционирует и не способна на регресс. Когда смотришь на человека, то понимаешь, как глупы эти мысли. Неудивительно: наукой занимаются люди, а это значит, что ей свойственны человеческие ошибки и заблуждения».

«Большая часть людей считает не нужным иметь свое мнение, стараясь не выделяться из своего окружения. Многие насекомые поступают так же. Их понять-то не сложно: они маленькие, каждый хищник норовит обидеть букашку. Они прячутся от угрозы как могут: становятся похожими на ветки, камушки, листочки. Когда я вижу, как насекомые имитируют любую вещь, поверхность, даже животных, то допускаю, что они способны сымитировать многих из нас (если уже так не сделали), ведь, чтобы стать человеком делать многое не надо. Главное умело слиться со средой обитания».

«Неважно прав был Фрейд или нет (хотя он был прав). Важно то, что его дискурс – дискурс антигуманиста. Люди через призму фрейдизма выглядят полным дерьмом. И им это не нравится, поэтому они считают, что Фрейд – мудак и кретин. А ведь люди и в самом деле полное дерьмо. Фрейд был прав!»

«Люди любят причинять друг другу боль. Это очень приятное занятие. Лучше его только насилие над теми, кто слабее и не способен в ответ дать сдачи. Поэтому люди стараются обзавестись потомством. Правильнее было бы сказать, что в первую очередь детей хотят женщины. Они слабы и навредить способны лишь самым слабым: животным и детям. Мужчины же вынуждены признать, что потомство им тоже нужно. Иначе они потеряют возможность и дальше пользоваться сексуальными услугами своих партнерш. К тому, же многие из них обыкновенные рохли, не имеющего собственного мнения. Они соглашаются с тем, что детей стоит завести, не имея силы возразить своим самкам. Редко кто из них может признаться себе в том, что не видит в детях ничего хорошего. Ребенок постоянно испражняется и орет. Он неприятен на вид и потребляет много ресурсов, не давая ничего взамен. Женщины возразят: «Дети дарят нам тепло и радость!» Так можно сказать про полезный и дешевый обогреватель, но не о детях. Не приходится удивляться, что многие из баб смотрят на потомство, как на инвестиции в свое сытое будущее. Если ребенок достигает каких-либо успехов в жизни и приносит прибыль своей матери, то она счастлива. Некоторые дети не могут отдать вложенный в них капитал, тогда их ждут мамкины проклятия и угрозы».

«Человечество плодится и загаживает собой всю планету. Оно уничтожает огромное количество ресурсов. Большая часть людей совершенно не нужна ни природе, ни мне. Всех этих нищих и грязных тварей следует употребить с большой пользой. Ими можно удобрить поля, из них получится отличное душистое мыло или питательный корм для домашних животных. Это, конечно, далеко не полный перечень того, как стоит употреблять обычного человека в хозяйстве. Звучит довольно утопично. Лучшие из людей пытались осуществить нечто подобное, но им помешали. Так случается с любыми хорошими начинаниями – человечество их не понимает и старается остановить».

«Дети не могут долго сидеть на месте. Они шныряют туда-сюда, словно муравьи. В отличие от этих насекомых им нет нужды искать себе пищу. Детвора любит бесцельно шататься. Я часто уходил далеко от дома за новыми впечатлениями. Мог бродить часами по чужим улицам и районам. Я почти не уставал. У детей много энергии, не зря детский труд такой прибыльный. Они идеальные рабы: безвольны, слабы и тупы. В хозяйстве они лучше любой скотины, поэтому люди и рожают их».

«Мизантропия – какая тоска и скука! Но лучше, чем ненависть к людям, человек еще ничего не придумал. Не понимаю тех, кто считает, что ненависть – это плохо. Так думают только нытики и слабаки. Этим ничтожествам, к тому же, не хватает мозгов, иначе они бы сразу смекнули, что ненавидеть – здорово! Это приятно и полезно. Ненависть бодрит. Она лучшее лекарство против уныния. Если мне вдруг взгрустнулось, то я представляю, как моему жирному соседу отгрызает бошку бродячая собака или его хуярят ржавой арматурой по гениталиям пьяные друзья дальнобойщики. После таких приятных картин во мне снова просыпается желание жить, а для того, чтобы закрепить результат, я включаю телевизор, где показывают то, как люди калечат и убивают друг друга, а природа уничтожает целые города. В такие минуты я бываю по-настоящему счастлив».

«Я ненавижу вегетарианцев. Все они безмозглые кретины. Ими нужно топить печи. Кто в здравом уме откажется от сочной мясной жратвы? Обычно вегетарианцы это либо жалостливые дохляки, которых часто били и унижали в детстве, либо толстухи на диете. Маменькины сынки не едят животных. Сострадательные бабенки тоже не жрут мясо, потому что они любят животных и ненавидят мужиков. Мясо же – еда для настоящих мужиков! Без сомнений, все вегетарианцы завидуют тем, кто ест мясо. Я люблю поглощать животную плоть и не собираюсь отказываться от этой славной привычки. Мясо – это так вкусно!»

«Некоторых людей сильно беспокоит вопрос о смысле жизни. Они посвящают ответу на него много времени. Им что больше заняться нечем? Пусть тогда отремонтируют крышу моего дома, в последнее время она опять стала протекать. Или заработают денег на мою поездку в Таиланд, говорят, что там можно шикарно отдохнуть. Никто из них и не подумает сделать это. Почему-то им кажется, что смысл жизни находится вне материальной сферы. Какая глупость!»

«Я не суеверный человек, но, когда я иду мимо цыганок, пристающих к прохожим, то обязательно прокляну каждую из них. Уверен, что цыганки проклинают тех, кто не остановился для того, чтобы послушать их херню. Я никогда не останавливаюсь, поэтому заранее осыпаю проклятиями свору этих грязных попрошаек. Меня не волнует, что проклинать кого-то глупо и бессмысленно. Тот, кто думает иначе, забывает – главное в проклятиях то, что они содержат в себе большой заряд ненависти. А большего и не надо».

«Когда кто-нибудь чихает, то люди обычно говорят: «Будьте здоровы!». Я никогда не говорю ничего подобного. Чихнувший ждет от меня традиционных слов, но я молчу. Его понурая рожа злобно смотрит на меня. Не дождавшись от меня ответа, человек проникается ко мне ненавистью. Он думает, что я его презираю и не ошибается!»

«Сартр тот еще пустомеля! Хотя, что ожидать от гуманиста? Его знаменитое «Ад – это другие» лишь подтверждает это. Ад не вызывает такого отвращения, как рай. Рай – синоним скуки, а люди разносчики ее. Ад с его ужасами и муками предпочтительнее стагнации рая».

«Не понимаю: от чего все так носятся с инвалидами? Да, среди них есть и смешные экземпляры. У таких обычно рожа кривая или они передвигаются по-дурацки: трясут ручонками или хромают. Я не могу сдержать смех, когда вижу их неумелые попытки сойти за обычных людей. Но в основном все эти инвалиды скучные и бесполезные уродцы. А сколько денег на них тратят? Несметное количество! Я бы хотел видеть, как инвалиды борются за эти миллионы. При чем насмерть! Чтоб это было какое-нибудь шоу. Все-таки пресловутое человеколюбие сильно испортило нашу цивилизацию и телевидение».

«До того, как я полностью переключил свой интеллект на философию, мною было прочитано множество литературных текстов. Это был всякий хлам: различные классики, фантастика, детективы и т. п. Тогда я находил в этом удовольствие. Сейчас я бы отказался от такой бессмысленной траты времени. В литературе много ненужной ерунды: описание предметов и природы, дешевый психологизм, натужные рассуждения и наблюдения, авторская отсебятина. А кое-кто по дурости начинает коверкать язык и думает, что сделал нечто замечательное.

Кинематограф и философия в лёгкую уделывают литературу. Пока прочитаешь описание интерьера и персонажей, то успеешь за это же время посмотреть пол фильма. К тому же в фильмах все намного ярче и полнее, чем в книгах. Тело на экране предпочтительнее тела, состоящее из буковок. Еще важно и то, что хороший фильм снять достаточно просто, а хорошую книгу написать почти невозможно. К примеру, читаю о том, как в средние века европейцы вырезали коренное население Америки, и автор в самый неподходящий момент описывает природу или душевные муки туземцев, или начинает деформировать язык для того, чтобы произвести впечатление умника. Зачем мне все это надо? Я хочу упиться людской жестокостью и телесными страданиями. Таким образом, автор мешает читателю наслаждаться чтением.

Многие писатели начинают усердно философствовать на страницах своих книг. Рассказывают о том, как устроен мир и что есть человек. При этом никто из них не дотягивает до уровня самого захудалого философа. А ведь философом быть достаточно просто! Почитай тексты Хайдеггера или Бердяева и начни пересказывать их своими словами. Если ты не совсем дебил, то у тебя получится стать уважаемым человеком. И не важно, что Хайдеггер и Бердяев скучные и неинтересные ублюдки».

Хосе Ортега-и-Гассет одним из первых описал модель «массового общества» («Дегуманизация искусства» (1928), «Восстание масс» (1929)). Хосе был республиканцем и считал, что массы совсем обнаглели и им нужна хорошая оплеуха, с чем невозможно не согласиться!

«К массе духовно принадлежит тот, кто в каждом вопросе довольствуется готовой мыслью, уже сидящей в его голове. Наоборот, человек элиты не ценит готовых мнений, взятых без проверки, без труда, он ценит лишь то, что до сих пор было недоступно, что приходится добывать усилием».

«Цивилизация, – прежде всего добрая воля к совместной жизни. Человек, который не считается с другими, не цивилизованный человек, а варвар. Варварство направлено к разложению общества. Все варварские эпохи были периодами человеческого рассеяния, распадения общества на мелкие группы, разобщенные и взаимно враждебные. Политическая форма, проявляющая максимум воли к совместной жизни, к общественности, есть либеральная демократия. Она выказывает наибольшую готовность считаться с окружающими и может служить прототипом «непрямого действия». Либерализм – тот политический правовой принцип, согласно которому общественная власть, несмотря на свое всемогущество, сама себя ограничивает и старается, даже в ущерб своим интересам, предоставить место в государстве, которым она управляет, место и тем, кто думает и чувствует иначе, чем она сама, т.е. иначе, чем большинство. Либерализм проявляет небывалое великодушие: свои права, права большинства, он добровольно делит с меньшинствами; это самый благородный жест, когда-либо виданный в истории. Либерализм провозглашает свое решение жить одной семьей с врагами, даже со слабыми врагами. Прямо невероятно, что человечество могло создать такой чудесный аппарат, такую парадоксальную, утонченную, замысловатую, неестественную систему. И нет ничего удивительного в том, что сейчас то же самое человечество готово от нее отказаться: опыт оказался слишком сложным и трудным, чтобы укорениться на нашей земле. Жить одной жизнью с врагами! Править совместно с оппозицией! Не становится ли подобная мягкость непостижимой? Ничто не характеризует нашу эпоху так метко, как тот факт, что число государств, допускающих у себя оппозицию, резко уменьшается. Почти всюду однородная масса оказывает давление на правительство и подавляет, уничтожает все оппозиционные группы. Масса – кто бы мог подумать, глядя на ее компактность и численность? – не желает терпеть рядом с собой тех, кто к ней не принадлежит. Она питает смертельную ненависть ко всему иному».

«Все наши материальные достижения могут исчезнуть, ибо надвигается грозная проблема, от решения которой зависит судьба Европы. Господство в обществе попало в руки людей определенного типа, которым не дороги основы цивилизации, – не какой-нибудь определенной ее формы, но (насколько мы вправе судить сегодня) всякой цивилизации вообще. Этих людей интересуют наркотики, автомобили, что-то еще; но это лишь подчеркивает полное равнодушие к цивилизации как таковой. Ведь эти вещи – лишь продукты цивилизации, и страсть, с которой новый владыка жизни им отдается, подтверждает его полное безразличие к тем основным принципам, которые дали возможность их создать… нынешний «хозяин мира» – примитив, первобытный человек, внезапно объявившийся в цивилизованном мире. Цивилизован мир, но не его обитатель. Он даже не замечает цивилизации, хотя и пользуется ее плодами, как дарами природы. Новый человек хочет иметь автомобиль и пользуется им, но так, словно он сам собой вырос на райском древе. В глубине души он не подозревает об искусственном, почти невероятном характере цивилизации; он восхищен аппаратами, машинами и абсолютно безразличен к принципам и законам, на которых они основаны».

«Мы живем в эпоху «движений», «течений», «веяний». Почти никто не противится тем поверхностным вихрям, которые возникают в искусстве, в философии, в политике, в социальной жизни. Потому риторика и процветает, как никогда. Сюрреалист полагает, что он превзошел всю историю словесности, когда написал (опускаю слово, которое писать не стоит) там, где прежде писали «жасмин, лебеди, нимфы». Конечно, он лишь ввел другую словесность, до сих пор скрытую в клозетах. Быть может, мы лучше поймем современный мир, если подчеркнем в нем то, что, – несмотря на всю его оригинальность, – роднит его с прошлым. В третьем веке до рождества Христова, в эпоху расцвета Средиземноморской культуры, появились циники. Диоген в грязных сандалиях вступил на ковры Аристиппа. Циники кишели на всех углах и на высоких постах. Что же они делали? Саботировали цивилизацию того времени. Они были нигилистами эллинизма; они не творили и не трудились. Их роль сводилась к разложению, вернее – к попытке все разложить, так как они не достигли и этой цели. Циник, паразит цивилизации, занят тем, что отрицает ее, именно потому, что убежден в ее прочности. Что стал бы делать он в селении дикарей, где каждый спокойно и серьезно ведет себя именно так, как циник ведет себя из озорства? Что делать фашисту, если ему не перед кем ругать свободу, или сюрреалисту, если он не ругает искусство? Иного поведения и нельзя ожидать от людей, родившихся в хорошо организованном мире, в котором они замечают только блага, но не опасности. Окружение портит их; цивилизация – их дом, семья, они – «маменькины сынки», им незачем выходить из храма, где потакают их капризам, выслушивать советы старших, тем более – соприкасаться с таинственной глубиной судьбы».

«Большая часть работы в физике или биологии состоит в механических операциях, доступных каждому или почти каждому. Для производства бесчисленных исследований наука подразделена на мелкие участки, и исследователь может спокойно сосредоточиться на одном из них, оставив без внимания остальные. Серьезность и точность методов исследования позволяют применять это временное, но вполне реальное расчленение науки для практических целей. Работа, ведущаяся этими методами, идет механически, как машина, и, для того, чтобы получить результаты, научному работнику вовсе не нужно обладать широкими знаниями общего характера. Таким образом, большинство ученых способствуют общему прогрессу науки, не выходя из узких рамок своей лаборатории, замурованные в ней, как пчелы в сотах. Но это создает крайне странную касту. Исследователь, открывший новое явление, невольно проникается сознанием своей мощи и уверенностью в себе. Его открытие дает ему право, – вернее некоторое подобие права – считать себя «знатоком». В действительности он обладает лишь крохой знания, которая в совокупности с другими крохами, которыми он не обладает, составляет подлинной знание. Такова внутренняя природа специалиста – типа, который в начале нашего века достиг необыкновенного развития. Специалист очень хорошо «знает» лишь свой крохотный уголок вселенной; но ровно ничего не знает обо всем остальном».

«Специалист» служит нам как яркий, конкретный пример «нового человека» и позволяет нам разглядеть весь радикализм его новизны. Раньше людей можно было разделить на образованных и необразованных, на более или менее образованных и более или менее необразованных. Но «специалиста» нельзя подвести ни под одну из этих категорий. Его нельзя назвать образованным, так как он полный невежда во всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как он все-таки «человек науки» и знает в совершенстве свой крохотный уголок вселенной. Мы должны были бы назвать его «ученым невеждой», и это очень серьезно, это означает, что во всех вопросах, ему неизвестных, он поведет себя не как человек, незнакомый с делом, но с авторитетом и амбицией, присущей знатоку и специалисту. И действительно, поведение «специалиста» этим отличается. В политике, в искусстве, в социальной жизни, в остальных науках он держится примитивных взглядов полного невежды, но излагает их и отстаивает с авторитетом и самоуверенностью, не принимая во внимание возражений сведущих и компетентных людей. Поистине парадокс! Цивилизация, дав ему специальность, сделала его самодовольным и наглухо замкнутым в своих пределах; внутреннее ощущение своего достоинства и ценности заставляет его поддерживать свой «авторитет» и вне узкой сферы, вне специальности. Оказывается, даже человек высокой квалификации, ученый специалист, – казалось бы, прямая противоположность человека массы – может во многих случаях вести себя точь-в-точь так же. Это приходится понимать буквально. Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня во всех жизненных вопросах – в политике, в искусстве, в религии – наши «люди науки», а за ними врачи, инженеры, экономисты, учителя… Как убого и нелепо они мыслят, судят, действуют! Непризнание авторитетов, отказ подчиняться кому бы то ни было – типичные черты человека массы – достигают апогея именно у этих довольно квалифицированных людей. Как раз эти люди символизируют и в значительной степени осуществляют современное господство масс, а их варварство – непосредственная причина деморализации Европы».

«Всякая попытка передать в словах все то, что сейчас действительно происходит, сама по себе смешна. Нам остается одно – построить самим, по нашему разумению конструкцию действительности, предположить, что она отвечает истине, и пользоваться ею, как схемой, сеткой, системой понятий, которая дает нам хоть приблизительное подобие действительности. Это обычный научный метод, больше того – только так пользуются разумом. Когда мы видим нашего друга Петра на садовой дорожке и говорим: «Это Петр» – мы сознательно, иронически делаем ошибку. Ибо для нас Петр – это условный выбор черт, физических и моральных, манеры и поведение – то, что называется «характер»; на самом же деле друг наш Петр иногда ничуть не схож с «нашим другом Петром». Каждое понятие, самое простое и самое научное, всегда как бы смеется над самим собой, охвачено зубцами иронии, словно бриллиант в золотой оправе. Оно серьезно говорит: «Это – А, вот это Б». Но это напускная серьезность, оно сжимает губы, чтобы не расхохотаться, ибо знает отлично, что «это» не А, а «вот это» – не Б. То, что понятие думает про себя, не совпадает с тем, что оно говорит, и в двойственности этой – причина иронии. Думает оно так: «Я знаю, что, строго говоря, это – не А, а то – не Б; но для практических целей я договорилось с самим собой называть их А и Б». Такая теория познания рассердила бы древнего грека. Грек верил, что в разуме, в понятиях он обретает саму реальность. Мы же полагаем, что разум и понятия – только предметы домашнего обихода, которыми мы пользуемся, чтобы определить свое положение в бесконечной и крайне проблематичной действительности, называемой жизнью. Жизнь – это борьба с миром вещей, чтобы удержаться среди них. «Понятия» – наш стратегический план, чтобы отразить их наступление. Исследуя ядро любого понятия, мы обнаружим, что оно ровно ничего не говорит нам о самом предмете, но лишь определяет его отношение к нам, к человеку; показывает, что человек может с «ним» сделать или что «оно» может человеку сделать».

«…всякое мышление – вольное или невольное преувеличение. Кто боится преувеличений, должен молчать; более того, он не должен думать, и обречен на идиотизм».

Мишель Уэльбек, как выразился бы Гегель, денно и нощно «существует с негативом». Ядро его прозы заключено в (ведущей в пропасть) конечности феномена сексуальности, когда человеческие отношения достигают своей разрушительной кульминации. Как утверждает Славой Жижек, в нашем «разочарованном» мире вседозволенности сексуальность сводится к безразличному участию в коллективных оргиях. 100%. Описания оргий сорокалетних у Уэльбека – одно из самых мучительных чтений в современной литературе. Чем ты моложе, тем отвратительнее кажутся трахающиеся старики.

«Углубляйтесь в темы, о которых люди не хотят слышать. Показывайте изнанку жизни. Напирайте на болезнь, агонию, уродство. Настойчиво говорите о смерти, о забвении. О ревности, равнодушии, фрустрации, отсутствии любви. Будьте отвратительны, и вы будете правдивы».

[молодость]

«Молодость — это время счастья. Молодёжь ведёт жизнь беззаботную и праздную, она занята только учёбой, делом не слишком обременительным, и может сколько угодно предаваться безграничным телесным восторгам. Они могут играть, танцевать, любить, искать все новых удовольствий. Они могут уйти с вечеринки на заре, найдя себе новых сексуальных партнёров, и глядеть на унылую вереницу служащих, спешащих на работу. Они — соль земли, им все дано, все разрешено, все можно. Позднее, создав семью, оказавшись в мире взрослых, они познают заботы, изнурительный труд, ответственность, тяготы жизни; им придётся платить налоги, соблюдать разные административные формальности и при этом постоянно и бессильно наблюдать за необратимой, вначале медленной, потом все более быстрой деградацией своего тела; а главное — им придётся содержать в собственном доме своих смертельных врагов — детей. Носиться с ними, кормить их, беспокоиться из-за их болезней, добывать средства на их учёбу и развлечения, и, в отличие от животных, делать все это не один сезон, а до конца жизни. Они так и останутся рабами своего потомства, для них время веселья попросту исчерпано. Им предстоит надрываться до самой смерти, в муках и подступающих болезнях, пока они не превратятся в стариков и окончательно не окажутся на свалке. Их дети не будут питать к ним ни малейшей благодарности за заботу, наоборот, как бы они ни старались, какие бы ожесточённые усилия ни предпринимали, этого всегда будет мало, их всегда, до самого конца будут винить во всём, только потому, что они — родители. Из их жизни, полной страданий и стыда, исчезнет всякая радость. Когда они хотят подступиться к телу молодых, их безжалостно отталкивают, гонят прочь, осыпают насмешками и поношениями, а в наши дни к тому же все чаще сажают в тюрьму. Физически юное тело, единственное желанное благо, какое мирозданию оказалось под силу породить на свет, предоставлено в исключительное пользование молодёжи, а удел стариков — гробиться на работе. Таков истинный смысл солидарности поколений: она не что иное, как холокост, истребление предыдущего поколения ради того, которое идёт за ним следом, истребление жестокое, затяжное, не ведающее ни утешения, ни поддержки, ни какой-либо материальной или эмоциональной компенсации».

«Существует теория, будто человек становится по-настоящему взрослым со смертью своих родителей; я в это не верю — по-настоящему взрослым он не становится никогда».

[люди]

«В жизни может случиться разное, но чаще всего не случается ничего».

«Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь»».

«Когда любят жизнь, то не читают. Впрочем, не особенно ходят и в кино. Что там не говори, доступ к миру художественного остается за теми, кого немножко тошнит».

«Задача всех туристических организаций заключается в том, чтобы за обозначенную цену на обозначенный срок сделать людей счастливыми».

«Ислам мог зародиться лишь в бессмысленной пустыне у чумазых бедуинов, которые только и умели, что, извините меня, верблюдов трахать. Обратите внимание: чем ближе религия к монотеизму, тем она бесчеловечней, а из всех религий именно ислам навязывает самый радикальный монотеизм. Не успев появиться на свет, он заявляет о себе чередой захватнических войн и кровавых побоищ; и пока он существует, в мире не будет согласия».

«Люди — бывшие животные, поэтому они так много говорят о погоде и климате, в их органах чувств живёт первобытная память об условиях выживания в доисторическую эпоху. В этих дежурных, однообразных разговорах таится вполне реальная проблема: хоть мы и живём в квартирах, в условиях постоянной температуры, которую обеспечивает нам проверенная, давно обкатанная технология, нам все равно не избавиться от этого психологического атавизма; а значит, полное осознание собственного тотального и неизбывного ничтожества и несчастья может иметь место лишь по контрасту — в более или менее благоприятных климатических условиях».

«В целом дикая природа, какова она есть, не что иное, как самая гнусная подлость; дикая природа в её целостности не что иное, как оправдание тотального разрушения, всемирного геноцида, а предназначение человека на земле, может статься, в том и заключается, чтобы довести этот холокост до конца».

[старость]

«После пятидесяти жизнь только начинается, это правда; только вот кончается она в сорок».

«Завершающий этап любой жизни отчасти сродни генеральной уборке; уже не думаешь ввязываться в какой-то новый проект, просто приводишь в порядок текущие дела. Всё, что не успел прежде попробовать в жизни — даже если это совсем пустячная вещь, вроде приготовления майонеза или игры в шахматы, — становится постепенно недосягаемым навсегда, желание пережить, испытать что-то новое начисто пропадает».

«На наших глазах мир обретает всё большее единообразие; в жилых помещениях появляется новая аппаратура. А человеческие отношения постепенно становятся невозможными, что весьма способствует уменьшению количества историй и происшествий, которые в сумме и составляют чью-то жизнь. И мало-помалу перед нами возникает лик Смерти во всём её великолепии. Третье тысячелетие обещает быть чудесным».

[сексуальность]

«Сексуальная жизнь мужчины делится на два этапа: на первом этапе он эякулирует слишком быстро, на втором у него не стоит вообще».

«В нашем обществе секс — это вторая иерархия, нисколько не зависящая от иерархии денег, но не менее — если не более — безжалостная. По своим последствиям обе иерархии равнозначны. Как и ничем не сдерживаемая свобода в экономике (и по тем же причинам), сексуальная свобода приводит порой к абсолютной пауперизации. Есть люди, которые занимаются любовью каждый день; с другими это бывает пять или шесть раз в жизни, а то и вообще никогда. Есть люди, которые занимаются любовью с десятками женщин; на долю других не достаётся ни одной. Это называется «законом рынка». При экономической системе, запрещающей менять работу, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в жизни. При системе сексуальных отношений, запрещающей адюльтер, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в чьей-нибудь постели. При абсолютной экономической свободе одни наживают несметные богатства; другие прозябают в нищете. При абсолютной сексуальной свободе одни живут насыщенной, яркой половой жизнью; другие обречены на мастурбацию и одиночество. Свобода в экономике — это расширение пространства борьбы: состязание людей всех возрастов и всех классов общества. Но и сексуальная свобода — это расширение пространства борьбы, состязание людей всех возрастов и всех классов общества».

«Сексуальное удовольствие не только превосходит по изощрённости и силе все прочие удовольствия, дарованные жизнью; оно — не просто единственное удовольствие, не влекущее никакого ущерба для организма, наоборот, помогающее поддержать в нём самый высокий уровень жизненной энергии; оно — на самом деле вообще единственное удовольствие и единственная цель человеческого существования, а все прочие — изысканные кушанья, табак, алкоголь, наркотики — всего лишь смешные, отчаянные компенсаторные меры, мини-суициды, малодушно скрывающие своё истинное имя, попытки поскорее разрушить тело, утратившее доступ к единственному удовольствию».

[любовь]

«Что бы там ни было, любовь существует, раз мы можем видеть её последствия».

«Любовь легко поддаётся определению, но редко возникает в череде наших существований».

«Благодаря собакам мы воздаём должное любви, самой её возможности. Что есть собака, если не устройство для любви? Ей дают человека и возлагают на неё миссию любить его; и каким бы мерзким, гнусным, кособоким или тупым он ни был, собака его любит. Эта её особенность вызывала у человеческих существ прежней расы такое изумление и потрясение, что большинство — в этом сходятся все свидетельства — в конце концов, начинали отвечать собаке взаимностью. Таким образом, собака являлась устройством для любви с обучающим эффектом, который, однако, имел место только применительно к собакам и никогда — к другим людям».

«Молодость, красота, сила: критерии у физической любви ровно те же, что у нацизма. Зато здесь мы сумеем понять, что у нас не просто рыночная экономика, а рыночное общество, то есть такая цивилизация, при которой вся совокупность человеческих взаимоотношений, а равным образом и вся совокупность отношений человека с миром подчинены подсчету, учитывающему такие категории, как внешняя привлекательность, новизна, соотношение цены и качества».

«Любовь, как редкое, позднее тепличное растение, может расцвести лишь в особом душевном климате, который трудно создать, и который совершенно несовместим со свободой нравов, характерной для нашей эпохи».

«Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отважится признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти».

[деньги]

«Если вы хотите лишиться последних иллюзий относительно человеческой природы, вам нужно сделать одну-единственную вещь — быстро заработать большую сумму денег; вы тут же увидите, как к вам слетается стая лицемерных стервятников. Но чтобы с ваших глаз спала пелена, важно именно заработать эту сумму: настоящие богачи — те, кто богат с рождения и всю жизнь прожил в роскоши, — видимо, обладают иммунитетом против таких вещей. Они как будто унаследовали вместе с богатством нечто вроде бессознательного, врождённого цинизма, изначальное знание того, что почти все, с кем им придётся иметь дело, будут преследовать одну цель — всеми правдами и неправдами вытрясти из них деньги; поэтому они ведут себя осмотрительно и, как правило, сохраняют капитал в неприкосновенности. Но для тех, кто родился бедняком, подобная ситуация гораздо опаснее; в конце концов, я сам достаточно большой подлец и циник, чтобы понимать, чего от меня хотят, и чаще всего мне удавалось вывернуться из расставленных ловушек; зато друзей у меня не осталось».

Я решил восполнить пробел и познакомить читателей chewbakka.com с наследием русского Горацио Элджера, чьи тексты посильнее школьников от западной контркультуры: будьте уверены, Адам Парфри мечтал бы опубликовать KDV, но пусть подберет слюни. Кузнецов Дмитрий Владимирович, он же KDV, он же антрополог и крупнейший русский писатель, – пионер интернет-торговли, один из самых известных педофилов Всея Руси, наладивший в 90х конвейерное производство (и сбыт по всему миру) детского гей-порно.

Падал прошлогодний снег или Повесть о настоящем КДВ: «Я писал именно про себя. Я являюсь здесь главным действующим лицом. Все остальные – второстепенные. А писалось это все для того, чтобы отлущить легенды и мифы, наросшие на моем нике КДВ». Иными словами, цель этой прозы – не навести асоциального кошмара, а показать, что никаких ужасов нет, и не было: парадиз любви! Йо, все по согласию! Акцент первой части антропологического романа KDV лежит на переживаниях по поводу мальчиков (история пьющего мальчика, заболевшего СПИДом, – высокая психологическая проза): как он им готовил еду, покупал куртки и трусы, и вообще любил. В борьбе за выживание педофилы используют мальчиков, мальчики используют педофилов. KDV в этой ситуации, т.е. лирический герой романа, – приличный и достойный человек: герой нашего времени, денди андеграунда. Никаких зверств. Богема бонвиванов. Оказывается, самое радикальное детское порно в мире делалось так же радостно и самозабвенно на DIY-уровне, как НБП или дугинская тусовка.

Обратите также внимание на прозу однофамильца KDV, народного героя и отца-основателя таких танков, как Ласковый Май и Стекловата, – Сергея Кузнецова. Каждому новому мальчику-беспризорнику Сергей делал новый музыкальный проект, выводил его в звезды, затем бросал и заводил нового мальчика. Притом сам практически никаких денег на этих звездах не заработал. Нам с женой очень нравится лирический образ Сергея Кузнецова, у нас есть все его компакты.

«Детство у меня было сильно невеселым. Я родился в г. Мурманске 3-м ребенком в хорошей, благополучной, интеллигентной семье. Но мне не повезло с самого рождения. Я родился с родовой травмой, и первый мой диагноз был ДЦП. Первую свою операцию я перенес в возрасте 20 дней, а потом понеслась череда больниц, операционных, разных процедур и пыточных аппаратов, которые должны были поставить меня на ноги. Люди в белых халатах, постоянная непереносимая боль и бабушка, которая стояла дни и ночи напролет под окнами моих палат – вот воспоминания о моем раннем детстве. Правда, это бесконечное лечение дало свои результаты: в 5 лет я начал говорить, в шесть уже научился пользоваться руками, правда, кривовато, и уже рассекал в своей первой машине: инвалидной колясочке.

В 1976 году, как раз, когда мне было пора идти в школу, мои родители переехали в Подмосковье. Меня поместили в школу, так сказать «нормальную», но после нескольких месяцев пребывания там, после постоянных пинков от сверстников и унижений учителей, родители благоразумно перевели меня в интернат для умственно отсталых детей. Вот тут мне действительно повезло! Это была великолепная школа, куда отправляли «проблемных» детей из элитных семей. В нашем классе было 12 человек, всего один настоящий дебил, а остальные: классные, умные ребята. Вот уж действительно – это была реальная семья. И учителя!!! Блииин! Какие были учителя!!! Я до сих пор с восторгом вспоминаю нашего словесника, историчку, матиматичку… да просто там не было плохих учителей. Что было приятно, что старшеклассники не издевались, как это принято в «нормальных» школах, над малышами, а помогали им, и мы, выросшие, последовали их примеру.

В нашем классе большинство относилось к категории «интеллектуалы». Было принято в спальне обсуждать те или иные книги, прочитанные за день, сыпать стихами, рассуждать о политике, религиях, философии.

Лет в 14 я и мой друг Лешка активно увлеклись сатанизмом. Лешка – мальчик с Арбата – откопал в семейной библиотеке Библию Сатаны, притащил в интернат, и мы ее активно штудировали, а потом, одуревшие от сатанизма и возможностей, которые дает Сатана своим подданным, решили совершить обряд человеческого жертвоприношения. Я был у Лешки в гостях. Родителей его не было дома. Был дома только 7-летний Димка, братишка Леши. Мы его раздели, начертили на полу мелом пентаграмму, привязали Димку в соответствии с тем, что было написано в той проклятой книге, Леша взял в руки «Жертвенный» кинжал на ручке которого мы вырезали ту же пентаграмму и какие-то знаки, которые были изображены на рисунке в книге, и… ударил Димку в грудь. Слава Богу, что нож попал в ребро. Вид крови отрезвил нас. Мы вызвали скорую помощь, которая Димку увезла в больницу. Кстати, какой молодец тогда был Дима: хоть и маленький, а сообразил, что нельзя выдавать брата. Рассказал родителям, что сам играл с ножом и напоролся на него. Сейчас ему уже много лет. Он двухметровый бородатый мужик, кинооператор, работает на «Мосфильме». Самое смешное, что он тоже в «теме», но об этом будет позднее.

Теперь остановлюсь о «теме» в детстве. «Темы» не было. Причем совсем. Сейчас, возвращаясь мыслями назад, я понимаю, что тогда я заглядывался на мальчишек. Кажется, даже уже в первом классе влюбился в одного татарчонка-одноклассника. Кажется уже тогда, с любопытством и вожделением засматривался на голых мальчишек в нашей интернатской бане, ловил с жадностью моменты с голыми или красивыми полуголыми мальчиками в детских фильмах. Кажется!.. Но тогда я был мужчинистей всех мужчин. Я выглядел взрослым уже в 12 лет, был ловеласом. Первый раз переспал с девчонкой из своего класса тоже в 12 лет, да и ребенка зачал в 14 лет одной 28 летней армянке, случайно встреченной мной в кафэ-пица (ресторан «Хрустальный» на Кутузовском проспекте). Так что вот так. Возвратиться бы в детство! Сколько там я упустил возможностей! Но тогда, когда я в бане у одного пацана увидел эрегированный член, а тот предложил мне его потрогать, я дал этому пацану в морду.»

Элвис с бакенбардами – Саша Курмаз, известный в народе как Гомер, рассказал chewbakka.com о своих взаимоотношениях с моделями и растительности на щеках художника. Выяснилось, что твиттер – это жирная агонизирующая шлюха, а настоящий мужик не должен высовывать кончик носа из спортзала! Что я могу добавить? Саша – сама нежность. Саша – это огромное поле одуванчиков. Его фотографии – это ласково и мило.

+ + +

]]> http://www.chewbakka.com/jpeg/homer/feed 0 http://www.chewbakka.com/godistv/guy_maddin http://www.chewbakka.com/godistv/guy_maddin#comments Fri, 30 Sep 2011 13:23:19 +0000 chewbakka http://www.chewbakka.com/?p=5018 Гай Мэддин – авангардный почитатель немого кино – выступает нетривиальным экспериментатором в традиционной и четко ограниченной стилистике черно-белого синематографа. Игра в рецитацию непреложных канонов векового кино на каждом шагу разбавляется хитрыми ходами визуального «гроссмейстера». Компоненты раннего кинематографического канона ретушированы постсовременным окрасом, что и делает из картины эйдетический шедевр постмодернистского киноискусства.

Последователи идей Юлиуса Эволы, в лице молодых традиционалистов, искрящих кипятком от наследия Рене Генона и Мирча Элиаде, будут благодарны мне за подборку данных цитаций. Тут и о труде, и о равенстве, и о расе. Как жаль, что единичные переживания, ещё вчера доступные лишь редким мыслителям, становятся сегодня привычным и естественным образом жизни для многих представителей двуногих, свободных как от прошлого, так и от будущего.

[новая эпоха]

«Никакой Бог никогда не связывал человека. Божественный деспотизм является выдумкой чистой воды».

«Новая эпоха принадлежит экзистенциально иному человеческому типу, который не способен соблюдать древние заповеди; в частности потому, что благодаря другой исторической среде, или, если угодно, иному расположению планет, даже соблюдение этих заповедей не может принести прежних плодов».

«Человек особого типа не может чувствовать себя частью современного общества, поскольку оно лишено какой бы то ни было формы, поскольку оно не просто опустилось до уровня чисто материальных экономических и физических ценностей, но даже не желает замечать существование иных уровней».

«Отрицать Начало или сомневаться в Нем, означало бы отрицать или сомневаться в себе самом».

«Степень силы воли измеряется тем, насколько человек может позволить себе обессмыслить вещи, насколько он способен выдержать жизнь в мире, не имеющем смысла».

[труд]

«Труд облагораживает», – эти слова можно услышать и от изработавшегося до смерти человека, подобным образом оправдывающего безнадёжность своего положения, и от предпринимателя, который участвует в гонке экономической эпохи. Слова же о том, что облагораживает человека Мысль, услышим мы далеко не от каждого. В своей книге «Люди и руины» Эвола развенчивает западный миф поклонников труда.

«Труд стал одной из неприкосновенных святынь, о которой современный человек осмеливается говорить лишь в возвышенных выражениях. Одной из наиболее жалких и плебейских черт экономической эры является этот своеобразный мазохизм, заключающийся в прославлении труда как этической ценности и основного долга, причём трудом здесь именуется какая бы то ни была форма деятельности. Пожалуй, для будущего, более нормального человечества это покажется самым причудливым извращением, вновь подменяющим цель средством. Труд перестаёт быть тем, что необходимо лишь ради удовлетворения материальных жизненных потребностей, тем, чему должно быть отведено ровно столько места, сколько занимают подобные ему потребности, в зависимости от данного индивида и его положения. Его абсолютизируют как некую ценность в себе, одновременно связывая с мифом лихорадочной производственной активности. Это равнозначно самому настоящему переворачиванию. Словом «труд» всегда обозначали наиболее низменные формы человеческой деятельности, в наибольшей степени обусловленные исключительно экономическим фактором. Всё, что не сводится к подобным формам, называть трудом – незаконно; здесь уместнее использовать слово деяние: не трудится, но совершает деяние правитель, исследователь, аскет, настоящий учёный, воин, художник, дипломат, богослов… Словно испытывая садистское наслаждение от того, чтобы всё извратить и запачкать, сегодня даже деянию – тому, что осталось ещё достойно этого имени – желают придать характер «труда», то есть экономический и пролетарский характер… «Этичность» и «высокое достоинство», отстаиваемые за трудом, являются лишь нелепой выдумкой, при помощи которой человека пытаются заставить забыть всякий высший интерес и добровольно присоединиться к тупому и бессмысленному варварскому обществу: варварскому в том смысле, что оно не ведает ничего иного, кроме труда и производственных иерархий».

«Никакой внешний экономический рост и социальное процветание не стоят труда, так как их обольстительность мгновенно рассеивается, как только становится понятно, что платить за это приходится существенным ограничением свободы и сужением простора, необходимого для того, чтобы каждый смог реализовать свои возможности, выходящие за рамки сферы, обусловленной материей и потребностями обыденной жизни».

[общество]

«Совершенствование человека — вот цель каждого здорового общественного строя, который обязан всячески способствовать этому».

«Уровень развития одного человеческого общества по сравнению с другим оценивается не относительным благополучием в материальном и социальном плане, удовлетворенностью материалистических потребностей и его полезностью. Он измеряется тем, насколько ярко выраженными, преобладающими и определяющими являются в нем интересы и критерии ценности, которые возвышают человека над сферой посредственной «полезности», единственно признаваемой позитивистской социологией».

[государство]

«Идея, утверждающая, что государство берет свое начало в народе и в нем же имеет основу своей законности и смысла является типичным идеологическим извращением, свойственным современному миру, свидетельством регресса».

«Создание нового государства и новой культуры неизбежно останется призрачной мечтой, если предварительно не будет решен вопрос о новом человеке».

«Мы делаем ставку на нового человека, который постепенно должен занять главенствующие позиции, не взирая на вчерашние заслуги, чины и социальное положение».

«Настоящее государство должно быть направлено как против капитализма, так и против коммунизма».

«Коммунизм презирает интеллектуала как такового, видя в нем тип, по сути принадлежащий к миру ненавистной буржуазии».

«Стандартизация, конформизм, демократическая уравниловка, мания производства, насильственный brains trust, материализм и наконец американизм лишь расчищают путь конечной фазе – коммунистическому идеалу человека-массы».

«Либерализм, демократия, социализм, радикализм и наконец коммунизм и большевизм – лишь разные стадии одной и той же болезни, каждая из которых неизбежно ведет к следующей в общем процессе разложения».

«Сколь бы ни казалось парадоксальным, демократическая «свобода мнений» обязана признать законность исповедания и защиты антидемократических идей, ибо в противном случае она сама становится насильственным, тираническим режимом, пусть и с обратным знаком. (Впрочем, многие отмечали, что ни один режим не является столь нетерпимым и фанатичным, как тот, который провозглашает «свободу»)».

«Наша истинная родина в Идее. Объединяет не земля или язык, но общая идея. Это основа, точка отсчета».

[раса]

«Идея расы противостоит индивидуализму. Она является продолжением фашизма, потому что, подобно фашизму, отказывается рассматривать отдельную личность саму по себе как атом, на котором ничего достойного не построишь. Каждый человек – член сообщества, как в пространстве, так и во времени, неотделимый от рода, крови и традиции, от непрерывной связи прошлого с будущим».

«Евреев в Италии преследовали не столько исходя из расовых, биологических соображений, сколько «по делам их»: не из-за физических черт евреев, абсолютно противоположных чертам средиземноморской расы, но из-за их «стиля», их поведения; разрушительных действий в общественной и культурной сфере, совершаемых евреями, за редкими исключениями, бессознательно».

«Что происходит, когда к власти приходят негры, можно было наблюдать в той же Америке во времена господства саквояжников, когда под давлением североамериканских демагогов в 1868 г. негры пришли к власти в южных штатах, потерпевших поражение в гражданской войне: это был настолько коррумпированный режим, отличающийся такой бесхозяйственностью и некомпетентностью, что во избежание полной разрухи пришлось быстро дать обратный ход».

«Белые люди, окончательно утратив здравый смысл, своими руками сделали из негров табу. Провозгласив принцип самоопределения народов и использовав цветные войска в бессмысленных братоубийственных войнах, белая раса создала оружие, которое сегодня обернулось против нее самой».

«Единственное ограничение направлено на то, чтобы воспрепятствовать негритянскому большинству, воспользовавшись демократическим количественным «правом» занять место белых, встав во главе государства, созданного исключительно руками белых, которым оно всецело обязано своим процветанием и уровнем цивилизации».

[равенство]

«Первым шагом к созданию единой Европы должен стать совместный выход всех европейских стран из ООН, этой смешанной, ублюдочной и лицемерной организации».

«Равенство возможно только между равными, то есть теми, кто объективно стоит на одном уровне, в равной степени является «личностью». Их свобода, их право — но также и их ответственность — не могут быть равными свободе, праву и ответственности тех, кто стоит на другой ступени, более высокой или более низкой».

«Равенство голосов отрицает и умаляет достоинство личности, поскольку голос великого мыслителя, выдающегося юриста или социолога, крупного полководца уравнивается с голосом безграмотного ученика мясника, полуидиота или первого встречного, легко поддающегося влиянию толпы или голосующего за того, кто ему платит. Какой может быть «прогресс» в обществе, где подобное положение дел считается вполне естественным? В лучшие времена эта нелепая система вызвала бы лишь насмешки или изумление».

«Равенство исключает свободу; равенство не оставляет места для чистой свободы, при нем может существовать лишь множество отдельных свобод, прирученных, механизированных и взаимно ограничивающих друг друга».

«Говоря о свободе, крайне важно провести различие между свободой от и свободой для».

«Всякая идеология равенства служит точным показателем уровня вырождения общества или «позывными» сил, стремящихся привести мир к вырождению».

«Признание неравенства означает преодоление количества и утверждение качества».

«С более возвышенной точки зрения, отбросив всякую гуманистическую и демократическую риторику, можно сказать: то, что идеология равенства тщится представить как «справедливость», является самой настоящей несправедливостью».

Не требует ли продолжающийся переход к многоцентричному миру (в котором западная культура больше не занимает привилегированного положения) отказа с нашей стороны от любых проектов единой и общей истории? Возьмем пример одной из наиболее ярко выраженных случаев «постколоникальной» критики марксистского «историзма», «Провинциализацию Европы» Дипеша Чакрабарти.

Ирония Чакрабарти в том, что, критикуя историзм, он сводит его к довольно ограниченному пониманию «стадиальной» истории, которая утверждает линейное историческое развитие или прогресс (от традиционных обществ к современным, секуляризированным и универсальным) и практически полностью игнорирует преобладающий способ употребления этого термина в современных культурных исследованиях. Способ, который полностью поддерживается и практикуется самим Чакрабарти: радикальная историческая релятивизация всякой культуры и всякого жизненного мира. Чакрабарти критикует Маркса за превознесение универсальности «логики капитала» и ее конститутивных моментов (вроде абстрактного труда), не учитывая, что в каждой из этих реально существующих форм эта универсальность всегда окрашена исторически специфическим жизненным миром и потому не может быть напрямую применена к другим культурам.

Согласно Чакрабарти, как только мы принимаем «стадиальное» представление об эволюции, сама наша критика колониализма и поддержка антиколониальной борьбы начинает неявно опираться на колониалистские понятия. Для европоцентричного прогрессивного марксиста, когда крестьяне в третьем мире восстают против колониального правления, они делают это в виде религиозно-традиционнных дополитических форм протеста, то есть они «еще не» на уровне современного политического (секулярного) движения; в конечном счете, они остаются в «предбаннике» истории, и им нужно время, чтобы стряхнуть с себя архаические практики и должным образом освоиться с современностью. Страны третьего мира, даже затронутые европейской модернизацией, «еще не» стали в полной мере современными в социально-политическом отношении – и все уточнения и усложнения марксистской теории («неравномерное развитие», «одновременность неодновременного») продолжают опираться на стадиальную модель, которая, согласно Чакрабарти, должна быть решительно отвергнута: не существует универсального стандарта исторических стадий, поэтому нет ничего «неполноценного» в сосуществовании «современных» форм политической жизни с «традиционными» практиками.

«Если индийская современность помещает буржуазию в соотнесение с тем, что кажется добуржуазным, если несекулярное и сверхъестественное сосуществует с секулярным и если они встречаются в сфере политического, то это не потому, что капитализм или политическая современность в Индии оставались “незавершенными”». Следовательно, когда Индия была интегрирована в глобальную капиталистическую сеть, сохраняющиеся досовременные жизненные практики ни в коем случае не следует считать «просто пережитками предшествующей докапиталистической культуры»: «Это самый настоящий капитализм, но без буржуазных отношений, которые занимают положение бесспорной гегемонии; это капиталистическое господство без гегемонистской буржуазной культуры».

Чакрабарти далек от упрощенного отрицания марксистского универсализма: он, утонченно диалектически, признает его «незаменимым и неадекватным в осмыслении различных жизненных практик» социального и политического развития в странах третьего мира. Кроме того, сочетание современных и досовременных элементов неизбежно составляет основу всех «реально существующих» капитализмов, включая западный, то есть «выражение “еще не” [следует прочитывать] в деконструктивистском ключе, отсылая к процессу отсрочки платежа, присущего самому бытию (то есть логике) капитала»: «Это “еще не” и есть то, что поддерживает работу капитала» – почему? Чакрабарти вводит здесь разграничение между «историей 1» (И1), имманентной историей капитала, который полагает свои собственные предпосылки, и «историей 2» (И2), всеми элементами и процессами жизненных миров, которые невозможно свести к моментам самовоспроизводства капитала. И1 – абстрактно-универсальна; она артикулирует деконтекстуализированную логику Просвещения, а И2 отсылает к конкретным жизненным мирам. Суть, конечно, в том, что, поскольку И1 всегда контаминирована И2, ни одна историческая форма капитала, какой бы глобальной по своему охвату она ни была, не может быть универсальной. Никакой глобальный (или, если на то пошло, даже локальный) капитал не может олицетворять универсальную логику капитала, ибо всякая исторически доступная форма капитала является условным компромиссом, состоящим из И1, модифицированной чьей-то И2.

Универсальное в каком-то смысле может существовать только как местоблюститель, его собственное место всегда узурпируется исторически особенным стремлением представить себя универсальным. Но здесь возникают проблемы: сам факт необходимости разграничения И1 и И2 указывает на особый статус И1. Как же нам объяснить это различие? Можем ли мы в конечном итоге свести И1 к эффекту И2? Иными словами, может ли событие европейской секуляризации быть понято как полностью укорененное в европейском жизненном мире? Чакрабарти предлагает положительный ответ: «Феномен «политической современности», – а именно – управления при помощи современных институтов государства, бюрократии и капиталистического предприятия – невозможно помыслить нигде в мире без обращения к определенным категориям и понятиям, генеалогия которых глубоко уходит своими корнями в интеллектуальные и даже теологические традиции Европы.»

Следующий логический шаг состоит в том, чтобы отвергнуть допущение, что «боги и духи – это, в конечном счете, “социальные факты”, что им предшествует социальное»: «Опыт показывает, что нет ни одного общества, в котором люди существовали бы без сопровождающих их богов и духов. Хотя бог монотеизма, возможно, получил несколько пинков, хотя и, конечно, вовсе не «умер», в европейской истории «расколдовывания мира» XIX столетия, боги и другие силы, которыми были наполнены практики так называемых «предрассудков», никогда и нигде не умирали. Я считаю богов и духов спутниками людей и исхожу из того, что вопрос о человеческом бытии связан с вопросом о бытии с богами и духами.»

Чакрабарти вспоминает здесь известную фигуру индийского программиста, который каждое утро, прежде чем пойти на работу, приносит дары своему местному божеству: для западного сторонника «стадиального» подхода, этот программист находится одновременно в мирах, где «распалась связь времен»… Но разве одновременность таких отношений, то есть сосуществование универсальности и особых жизненных миров, не является одной из определяющих черт постмодерна?

Как отмечали многие проницательные наблюдатели, постсовременность – это не преодоление современности, а ее осуществление: в постсовременном мире досовременные «остатки» воспринимаются уже не как препятствия, которые будут преодолены по мере движения к полностью секуляризованной модернизации, а как нечто, что может быть непроблематично включено в мультикультурный глобальный мир – все традиции сохраняются, но в опосредованной, «денатурализированной» форме, то есть не как аутентичные образы жизни, а как свободно выбираемые «стили жизни». В этом состоит хитрость постмодерна: индийскому программисту позволено исполнять ритуалы, которые, как считается, помогают ему сохранять связь с подлинным жизненным миром, хотя эти ритуалы уже «опосредованы» и включены в глобальный капитализм, делая возможным его ровное функционирование.

Хайдеггер, один из основных авторов, на которых ссылается Чакрабарти, прекрасно знал об этом превращении традиции в детали глобальной технической машинерии. Такое сосуществование не огранивается одной лишь Индией, а присутствует повсюду, включая наиболее развитые западные общества. Здесь особенно уместно диалектическое понятие тотальности: капитализм функционирует как «тотальность», то есть элементы ранее существовавших жизненных миров и экономик (включая деньги) постепенно реартикулируются как собственные моменты, «экзаптируются» с другой функцией. Это означает, что линия, разделяющая И1 и И2, по определению размывается: части И2, которые капитализм «считает» внешними по отношению к нему, постоянно реартикулируются в его неотъемлемые составляющие.

Говоря более абстрактно, нужно провести четкое различие между воображаемым идеалом и понятийным идеалом. То, что Маркс называет «логикой капитала», – это не идеал, который не может быть реализован в полной мере, потому что он всегда контаминирован определенным жизненным миром, а понятийная структура существующего капитализма. Чакрабарти ставит эту проблему, предлагая критическое прочтение анализа абстрактного труда у Маркса: он отвергает преобладающее прочтение, в соответствии с которым «абстрактный труд» обозначал реальное (или идеальное) свойство труда. Абстрактный труд, скорее, следует понимать как практическую категорию. Организовывать жизнь под знаком капитала – значит действовать так, как если бы труд действительно можно было абстрагировать от всех социальных тканей, в которые он неизменно включен и которые делают всякий определенный труд – даже труд абстракции – конкретным… Вспомним выражение Маркса: «абстракция… становится истиной на практике». У Маркса, пожалуй, нет более ясного указания на то, что абстрактный труд не был субстанциальной сущностью, физиологическим трудом, вычисляемой суммой мускульной и нервной энергии. Он означал практику, деятельность, конкретную работу абстракции, схожую с той, которую проделывает всякий в аналитических стратегиях экономики, когда он говорит об абстрактной категории «труда».

«Сведение различных конкретных видов труда к абстракции одного и того же труда производится только через обмен, который на самом деле считает продукты различных видов труда равнозначными».

Статус абстрактного труда, таким образом, ничуть не «менее реален», чего его субстанциальный статус: когда индийский капиталист торгует с европейскими компаниями или когда индийский рабочий продает свой труд, эти действия, конечно, по-разному воспринимаются в различных жизненных мирах, но «истина» заключена в их абстракции, а не в их конкретном (культурном) содержании. Иными словами, конкретное (культурное) содержание – это, в конечном счете, идеологическая фальшивка: маска, скрывающая господство абстракции. Возвращаясь к примеру Чакрабарти, индийский программист думает, что в глубине своей души он остается верным своему традиционному жизненному миру, но его «истиной» является его включенность в глобальную капиталистическую машину. В условиях современности мир утрачивает свою непосредственность – Хайдеггер прекрасно знал об этом, и именно поэтому он воспринимал европейскую современность как «опасность» «безмирного» мира, как угрозу аутентичным жизненным мирам.

На повестке дня у нас как обычно три пункта: первый – оскорбления, второй – издевательства, третий – сквернословие. Бывало, как говорила моя прабабушка, наливая борщ: «Энтони, если хочешь изводить людей – будь канцелярской крысой!». Если бы она была жива, здесь и сейчас, то, вполне возможно, я услышал бы от нее совсем другие, не менее трогательные, слова: «Пранкуй! Испражняйся в уши кавказским парням!». Руки в брюки, хуй в карман. Вот такой я хулиган.

Евгений Вольнов, один из крутейших практикующих пранкеров, кровный внук Вольнова Валерия Павловича, трижды герой Хасана, рассказал chewbakka.com об особенностях русского пранка, о его типах, стиле, такте, джазе, голосе, легионе звездных жертв, а также не забыл поделиться опытом, как не дать заржаветь своей отвертке!

- Как ты, не даешь заржаветь своей отвертке?

Я стараюсь регулярно вкручивать шурупы колкостей и тонкостей в мозг своих жертв, так что отвертка скорее сотрется, чем заржавеет. Хотя иногда приходится ковыряться не в самых приятных местах, но что поделать, – поиски жемчуга заставляют нырять глубоко в море нечистот человеческого сознания.

- Вопреки распространенному мнению, я настаиваю на том, что пранк – не хулиганство, но искусство. Тому, кто визжит иначе и рвет белой пеной, точно из огнетушителя, я готов плюнуть в лицо.

Не все то пранк, что звонят по телефону. С продвижением скайпа в массы любой школьник начинает думать, что он «пранкер» и озорной парень, увы, зачастую получается просто хулиганская гадость без капли иронии.

Есть несколько сортов пранка, но если не вдаваться в подробности, то можно выделить два типа: Большой Бугурт (ББ) и Тонкий Наеб (ТН). В большинстве своем русский пранк относится к ББ. Это обусловлено тем, что большинство звонящих просто больше ничего не могут, как только месяцами названивать одному и тому же человеку, говоря ему гадости в трубку. Как правило, жертвы подобных пранков довольно глупые люди, алкоголики, старики, быдло и иные виды «биомусора», населяющего нашу планету. Изначально русский пранк ассоциировался именно с бешенной яростью жертвы и тоннами злого мата, изливаемого в трубку. Но есть и годные ББ, которые требуют сноровки и тренировки.

Если же говорить о ТН, то тут главную роль играет звонящий. То, в какую историю звонящий втягивает жертву, и делает пранк доставляющим, но тут есть ряд сложностей, так как жертва может оказаться не глупой и тогда весь звонок впустую.

- Евгений Вольнов – агентурный псевдоним со времен Хасана. Вольнов Валерий Павлович доволен деятельностью своего приемного внука?

Не знаю, как Валерий Павлович, но вот его первооткрыватели с пранк.ру весьма недовольны тем, что есть некто (т.е. я), который не имеет к ним никакого отношения и при этом имеет успех у публики. Попки у них трещат не по-детски и услышать этот треск можно у меня на сайте.

- Звонок в пустоту – это гадание по гуглу в поисках любви. Как ты находишь своих жертв?

Большинство жертв сами приходят ко мне, хотя сами этого не понимают. Их действия, высказывания дают мне идеи для пранков, и я спешу их реализовать. К примеру, моими жертвами стали клиенты взломанного секс-шопа. Так же те, кто регулярно слушают мои пранки, любят скидывать мне различные интересные номера. Ну и не стоит забывать о том, что я пранкую на заказ и любой человек может заказать у меня пранк своих друзей, – это еще один источник жертв.

- Разговор – это джаз и импровизация? Или у тебя есть заготовки перед звонком?

Только импровизация, только чистый всплеск вдохновения. Я очень не люблю заранее продуманные схемы, хотя иногда приходится реализовывать и такие, но все же импровизация доставляет больше всего. В процессе разговора я узнаю слабые места жертвы¸ и стараюсь играть на них, как на фортепиано. Это бывает весело.

- Получаешь ли ты моральное наслаждение, разъебывая жертв? И с каким типом жертв тебе приятнее работать?

Люблю жертв, которые до последнего пытаются не сорваться на благой мат, но в результате их таки разрывает на куски, и тонны ненависти и говна брызжут в трубку. Главное удовлетворение я получаю не от жертв, а от любителей пранка. Да, я делаю это для публики.

- Как ты относишься к «звездному парнасу» пранка – зинаиде николаевне, олегу, etc. Есть фавориты?

Пожалуй главным отличием моего пранка и пранка ребят с пранк.ру является то, что я редко звоню одной жертве более одного раза. Исключение составляют лишь те, кто готов бугуртить много и сочно, и то, таким я могу позвонить 2-3 раза, но не более. Пранк.ру же специализируется на долгосрочном заебе одного и того же человека, которому они могут звонить месяцами, и в результате некоторые срываются на ярость. Я так не могу.

- Твой инструмент – голос. Твой голос – автомат калашникова. Поверь мне на слово. Он бьет точно в цель.

Не секрет, что 73% любителей пранкоты – девушки. Даже слушая записи, я не слышу КРУТОЙ ГОЛОС, я просто слышу себя, но раз всем нравится, то я буду продолжать радовать своих слушателей. Мне очень приятно, что просто говоря слова в микрофон, получается доставлять радость и удовольствие большому количеству людей. Это хорошо.

Я, как человек, который активно следит вот уже более 8 лет за таким феноменом, как пранк, с уверенностью могу заверить, что жертвы пранков – это, как правило, дегенераты, кичащиеся собственным регрессом. Не грех дать им фирменного леща!

60-летняя женщина кувалдой угомонила похотливого мужа. Бабушка помешала интимной жизни своей внучки, за что поплатилась жизнью. В Крыму бродяга убил своего любовника костылем. За попытку изнасилования отчим убил пасынка, а затем отрезал его половой орган. На Киевщине мужчина изнасиловал больную ДЦП 10-летнюю девочку. На Луганщине пенсионер устроил стрельбу в больнице. Трое парней убили старика из-за пары килограмм мяса. Святый мучениче Иоанне Воине, когда я стираю слово, написанное карандашом, – куда оно попадает?

Я из числа тех самых славных малых, которые могут достать все. Абсолютно все, хоть черта из преисподней. Такие ребята водятся в любой федеральной тюрьме Америки. Хотите – импортные сигареты, хотите – бутылочку бренди, чтобы отметить выпускные экзамены сына или дочери, день вашего рождения или Рождество, а может, и просто выпить без особых причин.

Я попал в Шоушенкскую тюрьму, когда мне только исполнилось двадцать, и я из очень немногих людей в нашей маленькой славной семье, кто нисколько не сожалеет о содеянном. Я совершил убийство. Застраховал на солидную сумму свою жену, которая была тремя годами старше меня, а потом заблокировал тормоза на «Шевроле», который ее папенька преподнес нам в подарок. Все было сработано довольно тщательно. Я не рассчитал только, что она решит остановиться на полпути, чтобы подвезти соседку с малолетним сынишкой до Кастл Хилла. Тормоза отказали, и машина полетела с холма, набирая скорость и расталкивая автобусы. Очевидцы утверждали потом, что она неслась со скоростью не меньше восьмидесяти километров в час, когда, врезавшись в подножие монумента героям войны, взорвалась и запылала, как факел.

Я, конечно, не рассчитывал на то, что меня могут поймать. Но это, увы, произошло. И вот я здесь. В Мэне нет смертной казни, но прокурор округа сказал, что я заслуживаю трех смертей, и приговорил к трем пожизненным заключениям. Это исключало для меня любую возможность амнистии. Судья назвал совершенное мною «чудовищным, невиданным по своей гнусности и отвратительности, преступлением». Может, так оно и было на самом деле, но теперь все в прошлом. Вы можете пролистать пожелтевшие подшивки газет Касл Рока, где мне посвящены большие заголовки и фотографии на первой странице, но, ей-богу, все это детские забавы по сравнению с деяниями Гитлера и Муссолини и проказами ФБР.

Искупил ли я свою вину, спросите вы? Реабилитировал ли себя? Я не вполне знаю, что означают эти слова, и какое искупление может быть в тюрьме или колонии. Мне кажется, это слово политиков. Возможно, какой-то смысл и был бы, если бы речь шла о том, что у меня есть шанс выйти на свободу. Но это будущее – одна из тех вещей, о которых заключенные не позволяют себе задумываться. Я был молодой, красивый и из бедного квартала. Я подцепил смазливенькую и неглупую девчонку, жившую в одном из роскошных особняков на Карбин Стрит. Ее папенька согласился на нашу женитьбу при условии, что я стану работать в оптической компании, владельцем которой он является, и «пойду по его стопам». На самом деле старикан хотел держать меня под контролем, как дикую тварь, которая не достаточно приручена и может укусить хозяина. Все это вызывало у меня такую ненависть, что когда она скопилась, я совершил то, о чем теперь не жалею. Хотя если бы у меня был шанс повторить все сначала, возможно, я поступил бы иначе. Но я не уверен, что это значит, что я «реабилитировался» и «осознал свою вину».

Ну да ладно, я хотел рассказать вовсе не о себе, а об одном парне по имени Энди Дюфрейн. Но прежде, чем я вам о нем расскажу, нужно объяснить еще кое-что обо мне. Это не займет много времени. Как я уже говорил, я тот человек, который может достать для вас все в Шоушенке на протяжении этих чертовых сорока лет. Это не означает всяких контрабандных штучек типа травки или сигарет, хотя эти пункты, как правило, возглавляют список заказываемых вещей. Но я достаю и тысячи других вещей для людей, которые проводят здесь время, и некоторые из их заказов не являют собой ничего противозаконного. Они вполне легальные, но просто труднодоступны в том месте, куда их отправляют для наказания. Был один забавный тип, который изнасиловал маленькую девочку и показывал свои мужские достоинства дюжинам остальных. Так вот, я достал для него три кусочка розового мрамора Вермонта. И он сделал три маленькие чудесные скульптурки: младенец, мальчик лет двенадцати и бородатый молодой человек. Парень назвал свои произведения «Три возраста Иисуса», и теперь они украшают гостиную губернатора штата.

А вот имя, которое вы должны были бы помнить хорошо, если вы жили на севере – Роберт Алан Коут. В 1951 году он попытался ограбить Первый Государственный Банк. Его затея вылилась в кровавую бойню – в итоге шесть трупов. Два из них – члены банды, три – посетители, а один – молодой коп, который засунул нос в помещение банка очень не вовремя и получил свою пулю. У Коута была коллекция пенни. Вообще-то говоря, они запретили ему держать коллекцию в тюрьме, но с помощью матушки одного славного малого, который работает шофером и обслуживает нашу прачечную, я смог ему помочь. Я сказал ему: «Бобби, ты должен быть совсем чокнутым, чтобы держать коллекцию монет в каменном мешке, забитом ворами и мошенниками». Он взглянул на меня, улыбнулся, и сказал, что знает, как хранить свое добро. «Все будет в сохранности, – сказал он, – уж за это можешь не беспокоиться». Так оно и вышло. Бобби Коут умер в 1967, но его коллекция не была обнаружена тюремным начальством.

Я доставал шоколад для народа на день Святого Валентина. Я ухитрялся добывать молочные коктейли, которые подают в «МакДональдсе», для абсолютно чокнутого ирландца по имени Меллей. Я даже организовал ночной показ фильмов «Огромная пасть» и «Дьявол в мисс Джонс» для двадцати мужиков, которые скинулись, чтобы заплатить за сеанс… хотя после этого я отдыхал где-то с неделю в одиночке. Ну да ладно, не беда. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Я доставал политические книги и книги о сексе, и неоднократно пожизненно заключенные и отбывающие длительный срок умоляли добыть трусики своей жены или подружки… и я полагаю, вы догадываетесь, что эти парни делали долгими тюремными ночами, когда время тянется бесконечно медленно. Я не делаю все это за «спасибо», а иногда цена довольно высока. Но я не стал бы стараться и только ради денег – что значат деньги здесь? Я не смогу купить «Кадиллак» или слетать на Ямайку. Пожалуй, я оказываю все эти услуги для того же, для чего хороший мясник всегда присылает вам самое свежее мясо: я заработал себе репутацию и хочу ее поддерживать. Я не занимаюсь только двумя вещами: оружием и сильными наркотиками. Я не хочу помогать убивать ближнего своего. Достаточно с меня убийств, сыт по горло.

Да, я человек дела. И когда Энди Дюфрейн подошел ко мне в 1949 и спросил, нельзя ли добыть ему Риту Хейворт, я ответил: «Нет проблем!».

Маркиз де Сад – предтеча постмодернистской философии, учения Ницше и психоанализа Фрейда. Его влияние на искусство XX века трудно переоценить: сюрреалисты и дадаисты считали де Сада своей иконой. Из-за своих убеждений де Сад более четверти века провел в тюрьме, а остаток жизни провел в лечебнице для умалишенных. Он адресовал свои романы и усатым одиноким женщинам, и мускулистым волосатым сутенерам. Его читают проститутки и священники. Книги маркиза не стыдно подарить тестю на юбилей. Над идеями де Сада не властно время, пока мы любим философию и блуд, они будут актуальны всегда!

«Слабость, на которую Природа обрекла женщину, бесспорно доказывает, что она создана для мужчины, который с ней как никогда наслаждается своей силой, используя ее с такой жестокостью, с какой ему заблагорассудится, вплоть до пыток, если он того захочет, или чего похуже.»

«Мужчины слабы, друзья мои, набожные мужчины слабы в особенности, тем более, если предложить им мальчиков. Существует большое сходство между верующими и содомитами, хотя оно редко бросается в глаза, а чаще всего не осознается ни теми, ни другими.»

«Кровосмешение должно быть узаконено всяким правительством, в основе которого лежат идеи братства. Как разумный человек может дойти до такого абсурда, чтобы поверить, что наслаждение матерью, сестрой или дочерью есть преступление? Не правда ли, спрашиваю я вас, омерзительно мнение, почитающее за преступление естественное влечение человека к близкому существу? С таким же успехом можно сказать, что нам запрещено слишком сильно любить людей, которых Природа предписала любить больше всех, и что, мол, чем более сильным желанием она нас наделяет к некоему объекту, тем больше она приказывает нам его избегать. Все это — абсурдные парадоксы, и только люди, одичавшие от предрассудков, могут верить в них и одобрять.»

«Жестокость – это просто человеческая энергия, которую цивилизация еще не успела до конца извратить. Следовательно, это не порок, а добродетель.»

«Добро – самая бесполезная вещь в мире, от зла удерживает нас не человеческая мораль, потому что самые великие радости чаще всего приносят безоглядное зло, и не религия, ибо ничто так не чуждо счастью людей, как этот шутовской спектакль с Богом в главной роли, но единственно законы страны, нарушение которых, как бы сладостно это ни было, всегда навлекает на неопытного человека серьезные неприятности.»

«Уничтожение приносит природе пользу, ибо стимулирует созидательную ее деятельность, предоставляет ей материал, возникающий вследствие разрушения и служащий для последующего строительства. Стало быть, мы имеем дело не с прекращением существования живого существа, а с изменением материи – закон, с которым согласны все современные философы. Смерть – это изменение формы, переход одного существа в другое… Жизнь отмечена неуничтожимостью, и нельзя считать преступлением мнимое уничтожение того или иного создания.»

«Нет лучшего лекарства от мелких пороков, чем большие злодеяния; чем чаще мошенничаешь с добродетелью, тем скорее привыкаешь попирать её, и, в конечном счете, твои чувства будут откликаться только на самое необычное и грандиозное.»

«В разврате нет ничего ужасного, поскольку на все, что делает развратник, его вдохновила Природа. Самые экстраординарные, самые эксцентричные действия, те, что наиболее противоречат всем человеческим законам и нравам, я уж не говорю о Божьих законах, — даже в них нет ничего ужасного, ибо все они существуют в пределах Природы.»

«Когда страсть угасает, в человеческое сердце и тело проникает старость, когда старость исчезает совсем, на ее место приходит глупость.»

«Скажите мне без предвзятости: разве воровство, суть которого — стремление распределить богатство поровну, следует клеймить позором, особенно в настоящее время, когда наше правительство стремится к установлению равенства? Совершенно определенно, что нет: воровство способствует равенству и, что более важно, делает более трудным сохранение имущества.»

«Не существует ни одного живущего человека, которому не захотелось бы сыграть деспота, если он обладает твердым характером.»

«Совершаемое преступление представляет собой отношения между двумя людьми. Один совершает этот акт, второй служит его жертвой. Итак, мы имеем двоих, один из которых счастлив, другой – несчастен. Следовательно, преступление не есть чума нашего времени. Делая половину населения земли несчастной, оно делает счастливой другую половину.»

«Человек, наделенный необычными вкусами, — это больной, его можно сравнить с истерическими женщинами, так может ли прийти вам в голову осуждать больное существо? Будем же снисходительны и к человеку, чьи прихоти нас удивляют: как больной или как нервная дама, он заслуживает жалости, а не осуждения. В этом состоит оправдание таких людей в моральном плане, разумеется, такое же оправдание можно найти и в плане физическом, и когда анатомия достигнет определенных высот, будет доказано, что существует тесная связь между внутренней организацией человека и его вкусами. Ведь уже в материнской утробе формируются органы, которые должны сделать нас восприимчивыми к той или иной фантазии; первые увиденные предметы, первые услышанные речи только довершают начатое: появляются вкусы и привычки, и ничто на свете не в состоянии их искоренить. Воспитание бессильно, оно ничего не меняет, и тот, кому суждено быть злодеем, становится им в любом случае, какое бы воспитание он ни получил, точно так же неизменно будет стремится к добродетели тот, чьи органы предрасположены к этому, как бы зол и коварен ни был его наставник, потому что и тот и другой живут согласно своей внутренней организации, согласно заповедям, полученным ими от природы, и первый так же не заслуживает наказания, как и второй не достоин вознаграждения.»

«То, что дураки называют человечностью, есть не что иное, как слабость, порожденная страхом и эгоизмом. Эта фальшивая добродетель порабощает только немощных людей, и она неведома тем, чей характер сформирован стоицизмом, храбростью и философией.»

«Когда вам надоедает одно удовольствие, вас тянет к другому, и предела этому нет. Вам делается скучно от банальных вещей, вам хочется чего-нибудь необычного, и, в конечном счете, последним прибежищем сладострастия становится преступление.»

«Лишь наша гордыня надоумила нас возвести убийство в ранг преступления. Решив, что мы — высшие существа во вселенной, мы по-идиотски вообразили, что любой вред, причиняемый нам — это чудовищное преступление. Мы уверовали, что Природа зачахнет, если наш великолепный род человеческий исчезнет с лица земли, тогда как, напротив, полное истребление людей вернет Природе творческую способность, которую она доверила нам, придаст ей энергию, которую мы похищаем у нее, размножаясь.»

Встречайте нашего почетного гостя, волосатого подростка лет сорока, потомка Брюса УилЛиса, – графа Брюса ля Брюса. Брюс попросил передать читателям chewbakka.com три важных посыла: а) «Русские, вы там не обижайтесь, но мы здесь с вас охуеваем!»; б) «Мужчины! Будьте смелее! Подарите женщинам роскошь робеть и смущаться!»; в) «Бог — не управдом!» Уважил просьбу старичка. Нужно оставить в покое этого уставшего человека, кокаин ему будет пухом. Посмотрели и забыли.

Сергей Мезенцев, он же Виктор де Люкс, он же Илья Огурцов, он же Пёся, он же вторая половинка письмошной, вопреки здравому смыслу и уголовному кодексу, поведал chewbakka.com о клубничном феномене, цветных снах россии матушки, плоскостопие, усах и юморе. Сергей рассказал, что Чубакка – головная боль и дерьмо (и это правда!), а русские вэдэвэшники нулевых и десятых — это нью-йоркские геи семидесятых и восьмидесятых. Ох уж этот Реутов, огуречная столица!

«Во-первых, спасибо за предоставленную возможность дать интервью для вашего портала. Я всегда читаю Чубакку. И если вы спросите мою жену, почему я опять засиделся за монитором, вместо того, чтобы насладиться ее жарким телом, она ответит: «Во всем виноват чёртов портал chewbakka.com!»

Сразу хочу предупредить, что на все вопросы, на которые я не смог найти ответ в книге «100 натужно ироничных ответов на вопросы», я буду отвечать словом «клубничный».

- Кому на Руси жить хорошо?

Клубничный.

- Я — русский, почему же я вижу цветные сны?

Спасибо за вопрос. Эта тема, как раз, является центральной в моей дипломной работе «VPN, экранирование, туннелирование, NAT и IP-спуфинг». Дело в том, что в 6 веке, радостные от объединения восточные славяне, часто совершали грех с бензиновой канистрой. Цветные разводы этой страшной беды мы отголосками видим в наших сновидениях.

- А что это значит: «девка хоть куда»?

Как правило, плоскостопие. Так что ваша знакомая может не боятся повестки в армию.

- Зачем пить каждый день по стакану вина, когда в субботу можно выпить бутылку водки?

Клубничный.

- Интересно, что писали бы на сайте знакомств в XVIII веке?

«Ведьма».

- Во время съемок приходилось ли получать по лицу? И хотелось бы?

Драки случаются часто. Вот и сейчас, мою правую руку кусает какой-то амбал у которого я брал интервью пару дней назад.

- Феминистки уважают Фриду Кало, потому что у нее были усы. Борцы за права геев уважают Фредди Меркьюри, потому что у него были усы. Странное совпадение, не находишь?

Раньше, когда я видел мужчину с усами, я думал: «Что за идиотизм?». Теперь же, непрерывно проходя с усами больше полугода, я в этом вообще уверен. О! Нашел в усах ключи. А я-то думал, куда они подевались.

- У Ильи Огурцова усы, как у Иисуса. Это сознательное эпигонство?

Клубничный, я полагаю.

- Люди – это антисанитария и блохи. Каково это – смешить людей?

Смешить людей довольно просто. Главное говорить правду. Например: сайтец ваш уныл и вызывает у меня мигрень. Представлю себе, как вся ваша редакция сейчас валяется от смеха.

- В точку, лучшее определение со времен холокоста! Сайт наш так себе, это же очевидно! Он наполнен посредственной серостью, которая помнит, что такое 8-бит. В назидание молодежи: battletoads & double dragon или the fantastic adventures of dizzy?

С подростковой мастурбацией очень хорошо идет Battletoads & Double Dragon – The Ultimate Team. Проверенно.

- В народе ходят слухи о лечебных свойствах ваших программ. Слепые видят, глухие слышат, безногие ходят. Может быть, стоит организовать выездное турне по всей стране и лечить людей, как Алан Чумак?

Смотрите наши супермощные новые серии осенью на канале 2х2.

- Жак Ив Кусто, Жан Рено, комиссар Жюв?

La fraise.

Тюрьма – особый топос, имеющий собственный уникальный дискурс. Наиболее очевидно это в отношении России. Эта страна – сплошная зона. Здесь тебе порвут фуфло за то, что читаешь книги или носишь очки. Тут тебя натянут на хрящ любви по любой причине, нагнут в толкан и опомоят: будут дрочить и ссать на твои лицо и зад. В России влачат гнусное существование стада терпил и чертей, а кто не мент, тот блатной. Лучше бы этой страны не было, но тогда, вряд ли бы появились на свет замечательные наблюдения Вячеслава Андреевича Майера. Развлеки, почешежопь себя, читая эти заметки.

«Обывателей Сибири лет десять тому назад очень развлек случай с одним каннибалом из Таджикистана, который людоедством боролся много десятков лет с несправедливостью, завлекая и ‘пожирая’, точнее, скармливая другим, ментов-пенсионеров всесоюзного значения, разных орденоносцев и заслуженных работников, у которых самих руки по локти в крови. Слыл очень добрым и гостеприимным человеком. Весной и осенью ездил в сибирские и дальневосточные города, где торговал фруктами и пряностями, а также другими домашними изделиями.

Отличался редчайшей способностью определять в покупателях бывших чекистов, энкэвэдэшников и эмвэдэшников, с ними знакомился так, что они принимали его за своего, бывшего соратника по лагерной и прочей службе.

Из пенсионеров всесоюзного значения изготовлял твердокопченые колбасы – сервелат, салями, имея для этого в саду коптильню. Бывало, закатывал и тушенку под вид кроличьей с лавровым листом и перцем-горошком. Обвалочные кости и лысые головы ментоед использовал как топливо. Людоеды в отличие от писак на тему людоедения, знают, как и охотники-таежники, что кости хорошо горят, долго держат тепло и рассыпаются в чистейший пепел, коим хорошо чистить посуду. Одежду раздавал нищим на вокзалах. Лично изделия из ментов не потреблял, а колбасы и тушенку увозил в Сибирь, продавая в местах расположения лагерей охранникам, которые в драку раскупали и облизывались.»

«Уголовник не относится к категории людей, хотя внешне на них похож. Он ближе к трупам и мумиям, но в отличие от них находится в движении, то есть ‘живет’. Живет так, как живут черви и амебы, поглощая и выбрасывая. Это чучелизированный человек, то бишь, выпотрошенный от всего – души, тела, эмоций.

Так на практике прошедшие сквозь зоны почти все становятся людьми ненормальными, чучеками. Поведение их постепенно трансформируется, упрощается, соответствует стойловому содержанию. Заболевает человек тюремной шизофренией. Речь избавляется от придаточных и распространенных предложений, слова становятся малоосмысленными. Новый набор слов по фене – языку изобилует шизофреническими окончаниями на ‘як’, ‘ак’ – вторяк, первак, ништяк, долняк, голяк, близняк, коммуняк, блатняк, партак. Распространенный набор слов, заменяющих описание, – вкоцан (хорошо одет), бикса (стоящая, симпатичная девушка), гонит (думает о своем деле), крыша поехала, шифер сыпется (человек сходит с ума) и т. д.

Зэк-чучек вступает в половые отношения со всем тем, что движется, течет и изменяется. Насилуют трупы людей и животных; у забредших в зоны собак и кошек выдергивают зубы и приучают сосать и лизать члены, их также насилуют. Подковы лошадей приваривают к сплошному листу железа, и весь отряд блаженствует в дикой сексуальной вакханалии. Используют насекомых – мух, тараканов, шмелей, вшей, клопов, мокриц, муравьев, мошек, червей. Как? На глянцпенис надевают резиновый манжет и его заполняют водой, на не залитую часть пускают насекомых, которые бегают, кусают, раздражая член до эрекции. На это действо собираются любители посмотреть ‘летающий секс’. Поражаешься знанию энтомологии зэками. Домашние мухи редко используются для такого секса, больше подходят осенние, полевые, которых называют жигалками. Они, в отличие от домашних, кусают так же, как и мошки. У летающих мух, жуков отрывают крылья, чтобы не улетели и были злее. Насилуют птиц, мышей, ящериц и змеек; птиц надевают на хрящ любви, а мышек, ящериц и змей потехи ради вставляют в фуфло пидорам. Очень смешно. Видения Иеронимуса Босха бледнеют перед этой чучекской секс-фантазией. Из мяса, сала, резиновых перчаток изготовляются женские половые органы.

Считается в зэковской среде, что переспав с чушкой, избавишься от венерических болезней, полученных от пидоров и блядей. Свиньям такие ухажеры нравятся, они прибавляют в весе и всегда находятся в прекрасном настроении.»

«Зона травмирует человека до основания. Мучительно наблюдать за истощенными людьми, впавшими в жор. Это такое разрушение психики, когда хочется есть, есть, есть – без конца и без начала. Всегда. Жор от слова жрать. Жорный чучек ест все подряд – плесневелый хлеб соседа, протухший маргарин, промасленную бумагу, все, что является съестным или когда было им. Блатные бросают ему свиную шкурку от сала, которой они драили сапоги, она черная, грязная, пыльная. Жорный ее съест. Мужики и блатные еще в состоянии сдержать себя, не впадать в жор. Молодые крепятся. Старики, инвалиды, алкоголики – все в жоре. Черти копаются в мусорных свалках, ищут рыбьи головки от хамсы и кильки, разваренные кости, очистки, выброшенные жабры океанических рыб. Из них варят суп, пьют это вонючее грязное месиво. Им, вроде, и ничего не делается. На то они и черти. Чертей сразу видно – они обмусоленные, одежда в подтеках, облитая помойным супом. От них на расстоянии несет падалью. В их чайниках всегда тысячу раз прокипяченый чайный заварной мусор. Чай такой коричнево-черный, употребление его приводит к отеку ног, они становятся грузными, слоновыми, рыхлыми. Меняется походка, черти не ходят, а передвигаются, раны на их теле не зарубцовываются, они всегда гнойные, открытые. Летом на этих ранах всегда, когда черти спят, сидят мухи. Черти их не чувствуют, кажется, что даже довольны тем, что вызывают интерес у мух. И летают такие жирные мухи по казарме, от одного вида которых наступает тошнота, пропадает аппетит. Черт всегда просит, просит глазами, упершись взглядом в еду, просит отдать ему баночку от консервов минтая: ‘Не выбрасывайте, она мне сгодится’. Черт ее оближет, пальцем грязным впитает оставшиеся жиринки. Черту все можно. Он не кушает, а хавает, то есть глотает, набивает ненасытную утробу. Он умоляюще просит объедки, выпивает пролитое на оцинкованный стол, сгребая сначала в ладони. Черт всегда в жоре. Жор даже на воле не проходит. Идет человек по улице и подбирает все съестное, кладет в карманы, в сумочки. Он, жорный, копается в мусорных корзинах, слизывает сладкое с конфетных бумажек вместе с оставшимися слюнями и плевками.»

«Ни самый ученый специалист по выдумыванию мучений в Древнем Китае, ни самый законченный садист-изувер не в состоянии перещеголять выдумки участников разборки. Виновного привезут в лес и привяжут ноги к согнутым верхушкам берез, которые разорвут человека на части, подвесят за ребра, позвоночник, лопатки на сучья, вскрыв живот; посадят на кол-лом, воткнутый в муравейник – человек погибнет за неделю. Вольют ртуть в желудок и гибель от отравления неизбежна – медицина будет бессильна. Втолкнут в металлическую бочку от солярки, руки и ноги просунут в пробитые отверстия и, закопав в землю, зальют бочку экскрементами. Четвертуют на пробензиненной плахе, приковав обручами-скобами к ней грудь, туловище, руки и ноги, а затем привяжут к машинам и по сигналу вырвут в мгновение руки и ноги, да так, что плаха в воздухе повиснет: крик глушится машинными выхлопами. Останки – плаху с еще живым человеком-корягой, руки и ноги сожгут тут же.

В городах растворяют соляной кислотой в ваннах. В Шелехово на алюминиевом заводе были случаи, когда вталкивали в электролизные камеры – один сизый дымок и табачный запах оставался от бывшего господина Вселенной… Могут запечь, зажарить в собственном соку – свяжут, обмотают веревками, обмажут глиной, и… кладут под костер. Это одна из самых мучительных смертей. Легким исходом считается, когда просто убивают, растворяют в кислотах, сжигают, варят. Обычно перед этим над жертвой изголяются и глумятся, вымещая всю дикость на коллегах-соратниках, нарушивших воровской закон. Чучек правит суд над зэком, применяя свой, воровской кодекс. Во время разборок в районах Тюменского Севера человека загоняют в манессмановские нефтегазовые трубы. Известны случаи, когда, проползая десятки километров по трубам, лежащим в вечной мерзлоте тундр, содрав все ткани на руках, ногах, спине, лице зэк оставался живым, на всю жизнь приобретая страшное психическое заболевание – боязнь закрытости, темноты, металла, ржавчины – закрытых помещений, посуды, окон.

Изверги в Омске, Новосибирске, Хабаровске помещают человека в вентиляционные шахты кинотеатров – сильные воздушные потоки за несколько дней иссушают связанного человека, превращая его в высохшую мумию. Крик не поможет, музыкальное сопровождение фильмов, и шум вентиляторов заглушают стоны погибающих в муках.

Сажают с обнаженным задом в небольшую бочку с голодными крысами, которые через сутки вылезут через живот; мучительна смерть утоплением в горячем парафине или живое захоронение в пластиковом мешке под могильной плитой на старом кладбище. Морозят руки, ноги и на глазах живого человека их отпиливают металлической ножовкой, заставляя обрубок танцевать; зажимают голову тисками, вставляют в прессы, превращая в лепешку, выбрасывают с вертолетов, кладут в рамы, распиливая по частям вместе с бревном; опускают в бетонную смесь площадным вибратором, в лесных зонах Красноярского края на человека валят штабель леса.»

«Многие люди, как ни крутись, воры. Один увел, отбил жену у другого. Как назовешь это явление? Конечно, воровство. Правда, ему нашли другое, поэтическое определение: любовь. Они, дескать, друг для друга созданы. Воровство, осуществляемое повседневно и ежечасно – известное воплощение идеи равенства. Справедливо же – попользовался, отдай другому. Бывает, что и воры отдают что-либо даром, как бы возвышаясь над хозяйкой их души – собственностью. Ни одна профессия не требует такой специализации, как воровство: есть ‘трупники’, занимающиеся изъятием золотых коронок в моргах, ‘корабельные крысы’ – те, кто пасет плавсостав, ‘рэкетиры’ – вымогатели у удачливых кооператоров и дельцов, ‘вооружейники’ – воруют оружие у заводской охраны, в милицейских отделениях. Специализация воровского мира тесно связана со спросом. Требуются иконы – жди грабиловки церквей, монастырей, музеев. Постоянный спрос на мясные продукты заставляет обматываться колбасой мясокомбинатчиков, прижимать к сердцу вырезку вместо грудей и надевать протезные ягодицы из фарша. В продажный вес что угодно можно вогнать – соленую кровяную грязь, перемолотые кости, истертую в порошок щетину. Нарастить вес в сыре и масле можно парафином и туалетной бумагой, в меде – сахарином и сахаром, в коньяке – спиртом, в марганцовке крашенным.

Кидалы – особые воры и это явление отражает новую, более развитую стадию воровства на пути к всеобщему. Начало его – годы Гражданской войны. До этого Россия славилась обманными манипуляциями нищих-’калунов’, которые брали на выкуп больных, калеченных детей и с ними бродили по дорогам и селам, прося милостыню. Иногда для этой цели калечили детей и носили уже мертвых. Кидальство – специфический обман: ‘обернутая материалом чурочка’ делается похожей на ребенка и с ее помощью собирается подаяние, ‘ребенок’ при этом ‘сосет грудь’ – легко и удобно, обошел поезд и выкинул в окно. Само понятие ‘кидальщик’ идет от продавцов семечек и табака, которые тренированным закидом в карман ссыпали не стакан, как положено, а четверть его. Лузгайте, граждане, курите на здоровье! Химичит – значит кидает. Ушлые все пошли, друг друга норовят обмануть. Посмотри, продает чистый, крупный картофель. Покупай. Но он собран с полей, расположенных вокруг хим-олово-свинцовых комбинатов. Для себя продавец там не сажает, это для продажи – гостевой.»

«Люди пьют все, что течет, движется, переливается, мажется, красится, нюхается, тянется, слюнявится, прилипает к телу, губам, ушам; все, что грызется, переваливается на языке, смакуется; все, в чем есть градусы – любые: спиртные, эфирные, кислотные; все, из чего идет балдеж, кайф, цимус, выход в себя и из себя, а так же от всего – ментов, людей, матерей, друзей, корешей; творят спирт из всего – томатной и сапожной пасты, из овощных и рыбных консервов, соков и ростков бамбука; известкуют овес, рожь, ячмень в молочных бидонах и спирт готов – одуряйся, мочись, балдей. Спирт есть везде, даже во вшах, ежели их собрать и перегнать, получится вшивая настойка, пот от которой уничтожит всех живущих на теле и одежде вшей. Спирт есть во всем живом, мертвом, гнилом, здоровом и радостном. Только уметь надо его добыть, выгнать. Хорош спирт из экскрементов, что гонят китайцы, прекрасен хмель из молока, что делают буряты, похож на спирт настой из грибов, что пьют коряки, эвены, ороки, орочи. В этом случае лучше всего пить вторяк после перегонки телом, то есть мочеиспускания этих чудаков. Пьют люди крем сапожный, намазав на кусок хлеба, и откусывая куски, где спирт впитается в мякоть; тянут клей, проболтав его в ведре размочаленным обрубком палки, укрепленной на сверлильном станке; не подыхают, глотая гидролизный спирт в Зиме, Тулуне, Бирюсинке и прочих пунктах. Ты, небось, не знаешь, что человек так пропитывается спиртом, что самовозгорается ‘синим пламенем’ и горит тихо, не делая пожара. Горит, горит и не догорают только рожки да ножки, черепные коробушки, ботинки ЧТЗ и ‘Скороход’, а также втулки-бобушки в половых органах. Хорошо горят, сам видел, как полыхают полные, крикливые и беззубые бабы.»

«Коллективные формы зэковского онанизма распространены широко и повсеместно и называются сеансами. Онанируют большинство зэков, ‘восхищаясь’ актрисами, теле-аэробикой, фильмами, разглядывая журналы, читая сексуальные описания в художественных произведениях. Они устраивают подглядывания за женщинами-вольняшками в туалетах, в школьных классах, забираясь под лестницы, наблюдают за сношениями с педерастами. В Пятой новосибирской зоне, расположенной в густонаселенном районе города, по тайной договоренности с зэками за плату женщины и даже девушки в оговоренное время выходят обнаженными на балконы. При помощи особых переносных эркеров-зеркал в зоне ловится их отражение. Женщины при этом, как в половых плясках зулусов и бушменов, совершают сексуально-пригласительные движения, играют с партнершами, вступают в половое общение с любовниками. Такой ‘балконный стриптиз’ смотрят десятки зэков, при этом онанируют – ‘плывут’ по зоновской терминологии.

В тюрьмах Омска, Иркутска, Новосибирска часто в камерах выбирают генсека параши – генерального секретаря камерного унитаза. Генсек параши всецело отвечает за толкан. Генсеков при этом доводят до состояния ‘шифер сыпется с крыши’, до сумасшествия. Каждый идущий на парашу по большой и малой нужде обязан у генсека взять разрешение, то есть спросить по полной форме: ‘Товарищ генеральный секретарь параши, можно мне посетить парашу?’, Генсек должен ответить полно: ‘Пожалуйста, посетите мою парашу’. Уходя с параши, посетитель спрашивает: ‘Товарищ генеральный секретарь параши, можно мне покинуть парашу?’ Генсек обязан ответить: ‘Спасибо, пожалуйста, покиньте мою парашу’. И так отвечать каждому. Если в камере десять-пятнадцать человек, можно генсеку и поспать ночью пару часиков. А как быть, ежели в камере сто – сто двадцать человек? Вы скажете, что можно и не отвечать. Попробуйте не ответить, за вами следят – в случае уклонения от ответа избивают, душат, помоят. Тяжело таким генсекам.»

«В уголовном мире известно, что банды, группы, шайки, кодлы, в которых задействованы дамы, отличаются особой изощренностью и коварством. Такие Зойки-Золотые ручки, попадая в женские зоны, превращают их в кромешный ад. Сохраняется все, присущие мужчинам группы зэков, точнее зэчек: паханы здесь именуются блатнячками, мужики – работнячками, черти – помойницами, педерасты – ковырялками-лизалками. Каждая блатнячка – кобел имеет на подхвате одну или несколько ковырялок, то есть свой гарем, члены которого обслуживают кобла – варят ей чай, стирают белье, достают продукты, услаждают лесбийскую страсть.

Пахан-кобел, окруженный девочками, настоящий вампир – зависимость помойниц и ковырялок от ее прихотей не знает границ – они даже обязаны менструальные выделения вылизывать, пятки чесать, в груди играть и развлекать ее сеансами от журнальных рассматриваний мужчин до собственного показа. Коблы все время пребывают в ревности и любовных разборках и выдумывают наказания. Одно из самых легких – запрещение говорить с провинившейся ковырялкой и обязанность всеми способами ее ущемлять. Запомоенные ковырялки – ворох лохмотьев, обгаженных, обляпанных. Выход из подобного состояния для падших почти невозможен, так как в женских зонах затруднен переход из-за их разбросанности. Зоновские врачи говорят, что избитого до синевы мужика можно встретить редко, а женщины уродуют женщин до полной синевы, избивая для начала мокрыми полотенцами и валенками, заполненными тяжелыми предметами. Бывает, насильно надевают на голое тело мокрую маломерную рубашку, которая ссыхаясь, со страшной болью корежит грудную клетку. Редко кто из женщин, пройдя зонный ад, может стать женой или матерью.»

Эдуард Скрябин, бессменный лидер и основатель «Вне Зоны», из центра Шеговарского сельского поселения Шенкурского района, рассказал chewbakka.com о E-Type, своих трудовых буднях и вселенской тоске.

Без громких слов и лестных эпитетов: то, что делает Эдуард Скрябин, – настоящее, бесценное, нежное, ненаглядное, русское, чистое, с душой. Вне Зоны – распускающийся бутон электро: зачарованный и белокурый! Вне Зоны – для тех, кто еще в 8-м классе церковно-приходской школы узрел разницу между тегами electro и electronic. ШЕГОВАРЫ ДЕРЖАТ ЗА ЯЙЦА ВСЮ РОССИЮ!

Постоянное население Шеговар – 531 чел., пенсионеров – 107, детей – 96 (2009).

- Эдуард, расскажи о своих трудовых буднях.

Я работаю в котельной, отапливаю школу. Правда, пока в отпуске. На данный момент подрабатываю, где могу. Трудовые будни такие же, как и у остального экономически активного населения.

- В твоей музыке чувствуется влияние волны синти-попа 80-х: new order, depeche mode, etc.

Слышал только о Depeche Mode. Влияние оказывал и до сих пор оказывает «Сектор Газа» и «E-Type». В детстве постоянно прослушивал их, да и сейчас тоже не гнушаюсь. Конечно, нельзя не упомянуть и Виктора Робертовича, творчество которого оказало немаловажное влияние на меня и мою музыку. Под его песни я учился играть на гитаре.

- Ты не раз пел о том, что «время быстро пройдет, не взяв нас с собой!» Откуда столько тоски по прошлому?

Кажется, что раньше было лучше, это субъективное восприятие. И, тем не менее, ностальгия постоянно подступает. Мир крайне агрессивен, мне так кажется, люди если и собираются вместе, то с целью напиться до «чертей», либо каждый сидит в своей квартире и боится высунуться. Увы, это реальность!

- А каков твой идеальный мир?

На этот вопрос я затрудняюсь ответить… Возможно, идеальный мир – это мир без войн, без лжи, без социальной несправедливости. Но пока до идеала еще очень далеко.

- Я убежден, что все, кто тебя критикует, – безрадостные импотенты. Но, тем не менее, как ты относишься к критике в свой адрес?

Положительно! Значит, мои песни слушают, клипы глядят! Без критики будет застой. И если люди не критикуют, значит им безразлично мое творчество.

В жизни каждого мужика наступает такое время, когда он начинает слушать кантри. После дня ВДВ хочется бросить работу и заниматься каким-то настоящим делом на благо людей и страны, а не исподтишка подгаживать на бездонную матушку Русь. Если будет нужно защитить Родину, эти ребята первыми пойдут. Их душа ранима, как папиросная бумага, а тельняшка — вторая кожа. В такие моменты боли и отчаяния, я чувствую себя как пролетарий Егор после тяжелого ударного труда, включившего перед сном боевик со Сталлоне или очередную дозу афганского Коломбо.

Жизнь — это не поиск себя. Жизнь — это создание себя. Либо ты — тот, кто танцует. Либо тот, кто смотрит, как танцуют. Либо тот, кого танцуют. Либо, либо. Вот я — ВДВ всея Руси! Я — Патриарх! Я — Наполеон! Я — Карл Маркс! Я — Ноев Ковчег! Я — небесный иерусалим! Я — молот Торы! Я — Изумрудная Скрижаль! Я — репейный эликсир!

Ваше дело – маленькое: грызть то, что я вам даю, и не умничать. Сегодня жуем свиту Анны Складманн: женщина со свиным рылом продает свиное рыло; дряхлые, побитые тленом, кости; мексиканцы России; близнецы да провинциальная гопота.

Бабушка-объектив-вместо-глаз, борода многогрешная и почетный член hairy anus wife club, – Жизель Фройнд, создавшая серию портретных работ «Знаменитые Писатели», – трижды герой документальной фотографии социалистической французской партии и заслуженный донор Третьего Рейха.

Август – это жарко! Август – это крайняя плоть лета! В эти знойные дни я смотрю на портреты писателей глазами скучающего человека. Меня съедает экзистенциальная реальность положения, в котором я оказался. Что заставляет людей смотреть картинки? Какая нечеловеческая сила заставляет людей читать этих авторов? Зачем они пишут? Что заставляет людей оставлять комментарий под статьей на сайте газеты? В каких семьях они воспитывались? За кого голосовали в 1996 году?

1. Что такое «Улисс»? Это прекрасно выстроенный роман, это эксперименты со стилем и литературной техникой (причем успешные, а значит – открытия) и это не переложение «Одиссеи» Гомера.

2. Перечитывать роман будет легче, чем читать в первый раз.

3. Перечитывать роман будет интереснее.

4. Чтение – это работа*, а чтение «Улисса» – работа тяжелая. А потому вам необходима рабочая атмосфера, чистый разум и крепкая воля.

5. Лучше всего читать роман с утра, пока все спят, и желательно на голодный желудок.

6. Если же вы найдете силы после рабочего дня, отправьте жену к ее любовнице, а ребенку для сна – дайте в коньяке сахар… И приступайте. Только не засните сами.

7. Главное правило: читать одну главу романа – за один раз!

8. Как следствие, читать одну главу романа – за один день.

9. Как следствие предыдущих двух правил, для особо экспериментальных глав (середина и третья часть книги), если не получается прочитать главу за раз – обязательно прочитать за один и тот же день.

10. После того как вы прочтете главу романа, сразу же открывайте комментарии к главе. Титанам собственной трактовки разрешается хохотать над комментариями, однако где ж таких титанов взять?

11. Главное уловить ритм каждой главы.

12. Текст должен струиться, чтобы «поток сознания» персонажей, автора и читателя сливались в воронку вашей черно-белой душевой. А комментарии только усилят удовольствие и помогут заметить детали, почти неуловимые при первом прочтении.

13. Джойс – великий специалист «аллитераций, ритмических приемов, лексических трюков, каламбуров, перестановки слов, словесных перекличек, многообразных спариваний глаголов или звукоподражаний, а также местных аллюзий и иностранных выражений», однако не переживайте.

14. Перевод Хоружего (и Хинкиса, во избежание) – великий труд, о котором не кричат на каждом углу, только из трудности самого Джойса – этот перевод справится с любыми требованиями, которые вы можете выставить.

15. Прочитав роман, вам захочется узнать больше. «Джеймс Джойс “Улисс” (1922)» из Лекций по зарубежной литературе Владимира Набокова, а также «“Улисс” в русском зеркале» С.С. Хоружего – помогут в вашем порыве.

16. Сделайте паузу – или не делайте – и читайте снова.

17. Повторю, ключ к успеху – это глава романа плюс комментарии к главе прочитанные сразу, в тот же день, без перерывов и случайных дел. Не получилось закончить главу, и вернулись вы попозже – начинайте заново.

18. Главная опасность – утратить интерес. Пользуйтесь изложенной методикой и Сцилла ленивого быта, а также Харибда сложного текста останутся позади. И не забывайте о сиренах, пятнадцатилетних нимфоманках с четвертым размерам груди и прочих искушениях.

Прощай Эми? А знали ли мы вообще тебя? Уж не любили – это точно! Жанр культурологических некрологов получил неплохой повод для очередных натянутых размышлений о пресловутой скоротечности рок-н-ролльных алко-нарко-звезд. Но вот стоит ли ставить несчастную Эми в ряд с культовыми смертниками, нонконформистскими самоубийцами, роковыми прожигателями жизни? Вроде здоровье подрывалось тем же коксом, печень доводилась до трухлявой субстанции таким же дорогущим пойлом, мозг разрушался посредством попурри из разнообразных стимуляторов. В действительности был важен не сам факт телесной деструкции, остающийся «здесь-и-сейчас» идентичным и неизменным, но сама реакция на это повседневное Событие. Нейротическое разрушение Эго, крайняя степень алкогольной или наркотической аддикции, будучи ярчайшим симптомом (контрастной инструментальной демонстрацией публичного нонконформизма) культовости рок-н-ролл героики, стали таблоидной самоцелью, образчиком поведения самой конформистской части культурного сообщества. В ставшей уже архаичной «роковой» идентичности за пьянством стояло Понимание, некая модернистская Поза, интерпретация реального, в мире информационного домината «реалити»-действительности – это сама жизнь, само реальное, пусть экстенсивное и завлекательное, но единственное, без двойного дна, задней створки, стандартного бинаризма.

Эми просто пила и нюхала, оставляя для дигитального пространства целый спектр интерпретативных возможностей и информационного наслаждения самим процессом Пьянки. И суть не в том, что Эми – кардинально коммерциализованный компонент мейнстрима в отличие от культовых бунтарей, сущностно не терявших связей с кормящим шоу-бизнесом. Все эти славные маркированные фигуры все-таки фиктивно олицетворяли молодежный бунт, социопатичную неуправляемость и культурологический хаос, чем являлись непосредственными агентами этих маргинальных действ. Суть в текущем восприятии масс «героев времени». И, оказывается, что для человека «эпохи Реалити» достаточно того, чтобы восторгаться случайным актором – пьющим, и не пытающимся «выпить море» или оправдать свою житейскую праздность авторитетным Означающим. Необходимы – случай, заинтересованность СМИ, далее имплозия… Затем мы вспоминаем в течение продолжительного времени странную еврейку, не обделенную талантами, тем не менее совершенно «сырую», ничем не примечательную, ту, кого должен поминать сплоченный кагал родственников, но не половина цивилизованного мира.