Так уж случилось, что злосчастная роль инструмента, впервые раскрывшего мне мою способность, досталась Ранкину, под чьим непосредственным началом служил я в бытность мою сотрудником страхового агентства «Вечность».

Ранкин вызывал у меня глубочайшее отвращение. Наглый, самоуверенный, насквозь вульгарный тип, он добился занимаемой должности грязными уловками и удерживал ее единственно благодаря своему упорному нежеланию рекомендовать меня дирекции на повышение. Он закрепился на посту начальника отдела, женившись на дочери одного из директоров (старой, склочной, страхолюдной бабе), после чего стал практически неуязвим. Наши отношения основывались на взаимном презрении, однако, если я честно исполнял свои обязанности, будучи уверен, что рано или поздно управляющие заметят мои способности и достоинства, Ранкин злокозненно использовал свое преимущество в служебном положении, буквально хватаясь за любую возможность оскорбить меня и унизить.

Он намеренно подрывал мою власть над секретарским персоналом, находившимся по молчаливому соглашению в сфере моей ответственности, систематически передавая задания через мою голову, привлекая для этого первого, попавшего под руку, сотрудника. Он поручал мне персональную разработку долгосрочных, никчемных проектов, уменьшая тем самым мои контакты с остальными сотрудниками. И что хуже всего, он намеренно, целеустремленно раздражал меня своим поведением. Он все время напевал, насвистывал, садился – не спросив разрешения – на мой стол и любезничал с машинистками, а то вдруг вызывал меня к себе в кабинет и подолгу мурыжил, заставляя бессмысленно наблюдать, как его милость от корки до корки штудирует какое нибудь толстое досье.

При всех моих усилиях держать свои чувства в узде душившее меня отвращение к Ранкину неустанно возрастало. Его злокозненность возмущала меня до глубины души; что ни день, я покидал работу, кипя от негодования, разворачивал в электричке газету, но не мог прочитать ни строчки из за жгучей, слепящей ярости. Гнев и безнадежная горечь отравляли все мои вечера и выходные, превращали их в выжженную пустыню.

Неизбежные в подобных обстоятельствах мысли об отмщении закрадывались в мою голову все чаще и чаще – особенно когда появились серьезные основания подозревать, что Ранкин регулярно подает в правление неблагоприятные отзывы о моей работе. Найти достойный метод возмездия оказалось совсем не просто. В конечном счете, бессильное отчаяние склонило меня к низкой, презираемой мною прежде уловке; я начал писать подметные письма – нет, не в правление, чтобы не оказаться главным подозреваемым, а самому Ранкину и его жене.

Свои первые опыты на новом для меня поприще, тривиальные обвинения в супружеской неверности, я так никуда и не послал. Беззубые и наивные, они были напрочь лишены достоинства достоверности и слишком уж явно принадлежали перу тайного недоброжелателя – если не умалишенного. Я спрятал эти письма в маленький домашний сейф, а позднее в корне их переработал, убирая самые затасканные грубости и стараясь поставить на их место нечто не в пример тонкое, неявные намеки на бесстыдную распущенность и извращения, непристойные подробности, способные уязвить мозг адресата острыми шипами сомнений.

И вот однажды, сочиняя письмо к миссис Ранкин, каталогизируя в старом блокноте наиболее отвратительные стороны ее супруга, я обратил внимание на странное облегчение, даваемое самим процессом изложения на бумаге в присущей анонимному письму (каковое, вне всяких сомнений, является отдельным литературным жанром, имеющим как свои каноны, так и свои рамки допустимого) агрессивной лексике всех мерзостей и трусостей, описываемого субъекта, а также ужасающего возмездия, ждущего его с неотвратимостью рока. Я ничуть не сомневаюсь, что те, кто имеет возможность регулярно облегчать свою душу в беседах с друзьями, женой или священником, не нашли бы в подобном катарсисе ничего нового, однако для меня, ведущего уединенную жизнь, его проявление стало крайне острым переживанием.

С этого дня я взял за обычай ежевечерне, сразу по возвращении домой составлять краткое перечисление беззаконий, содеянных Ранкиным, анализируя попутно его мотивы и даже предвосхищая унижения и оскорбления, ждущие меня назавтра. Эти последние я излагал в свободной повествовательной манере, не отказывая себе в определенных вольностях, вводя воображаемые ситуации и диалоги, служившие единственной цели: по возможности ярко высветить гнусное поведение Ранкина и мое едва ли не стоическое терпение.

Облегчение пришлось весьма кстати, ибо, как раз в эти дни, нападки Ранкина усилились против прежнего. Он вел себя предельно оскорбительно, критиковал мою работу в присутствии младших сотрудников и даже откровенно грозил подать на меня докладную в правление. Как то в конце рабочего дня он довел меня до такого бешенства, что мне стоило огромного труда не наброситься на него с кулаками. Я поспешил домой и прямо с порога бросился к хранившимся в сейфике запискам, единственному для меня источнику облегчения. Летающим по бумаге пером я исписывал страницу за страницей, заново переживая в своем рассказе прискорбные события дня, а затем перешел к завтрашнему, решительному противостоянию с Ранкиным, кульминацией коего станет вмешательство рока, нежданно спасающее меня от верного, как казалось уже, увольнения.

Вот как заключил я свой рассказ:

А назавтра, вскоре после двух часов пополудни, Ранкин, расположившийся, по своему обыкновению, на лестничной площадке седьмого этажа, чтобы высматривать, кто из сотрудников опаздывает на рабочее место после обеденного перерыва, чересчур перегнулся через перила, потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Описание воображаемой сцены на бумаге казалось весьма слабым восстановлением справедливости, ибо в тот момент я и представить себе не мог, сколь неправдоподобно могущественное оружие вложила судьба в мои слабые пальцы.

На следующий день, возвращаясь с обеденного перерыва, я с удивлением увидел целую толпу, сгрудившуюся у входных дверей нашей фирмы; чуть поодаль стояла полицейская машина с мигалкой. Когда я протолкался ко входу, из здания вышли полицейские, расчищавшие дорогу двоим санитарам с накрытыми простыней носилками, на которых угадывались очертания человеческого тела. Лица человека на носилках не было видно; из реплик собравшихся зевак я понял, что кто то умер. Затем появились двое управляющих нашей фирмой, на их лицах читалось потрясение.

– Кто это? – спросил я случившегося рядом рассыльного.

– Мистер Ранкин, – прошептал мальчишка, указывая на лестничный колодец.– Он перевалился через перила седьмого этажа и упал прямо вниз. Ударился с такой силой, что даже расшиб одну из этих больших плиток, которые у лифта…

Он болтал что то еще, но я не слушал, оглушенный и потрясенный духом смерти и насилия, витавшим в воздухе, подобно клубам удушливого дыма. Скорая помощь отъехала, толпа рассеялась, управляющие вернулись в кабинеты, обмениваясь по пути выражениями скорби и недоумения с другими сотрудниками фирмы, затем и уборщицы унесли свои ведра и швабры; теперь о случившемся напоминали лишь влажное розовое пятно на полу да вдребезги разбитая кафельная плитка.

Через час все встало на место. Сидя напротив опустевшего кабинета Ранкина, глядя, как машинистки, все еще не могущие поверить в окончательность ухода их верховного повелителя, беспомощно толкутся у его стола, я ощутил жаркое, ликующее торжество. Я внутренне преобразился, бремя, грозившее сломать меня, спало с моих плеч, мой рассудок успокоился, горечь и напряжение рассеялись без следа. Ранкин исчез, исчез окончательно и безвозвратно. Эра несправедливости отошла в прошлое.

Я не поскупился, когда по конторе начал гулять подписной лист; исправно явившись на похороны, я злорадно ликовал, когда могильщики сваливали гроб в яму, а затем сделал постную мину и присоединился к общему хору соболезнований. Я дрожал от нетерпения получить стол и кабинет Ранкина, свое законное наследство.

Нетрудно представить себе мое изумление, когда через несколько дней на прежнюю должность Ранкина был назначен Картер, молодой сотрудник, находившийся до того ниже меня по служебному положению и сильно уступавший мне по опыту. Оглушенный нежданной новостью, я пытался – и не мог – понять извращенную логику людей, презревших все законы старшинства, очередности и заслуг. В конечном итоге я пришел к заключению, что злобные наветы Ранкина упали на благодатную почву.

Как бы там ни было, я терпеливо снес эту неудачу, обещал Картеру полную свою поддержку и принял деятельное участие в осуществлении задуманной им реорганизации отдела.

На первый взгляд перемены казались незначительными, однако позднее я осознал, что они куда серьезнее, чем можно бы подумать, что в результате их проведения вся без изъятия власть в отделе переходит к Картеру, мне же остается лишь самая рутинная работа, отчеты о которой никогда не покидают стен отдела и – тем наипаче – не передаются в правление. Теперь я понял, что последний год или около того Картер тайно вникал во все аспекты моей работы, что все, сделанное мной в период правления Ранкина, украдено у меня и считается заслугой Картера.

Когда дело дошло до прямого выяснения отношений, Картер не стал юлить и оправдываться, а попросту указал мне на мое подчиненное положение. Далее он полностью игнорировал мои попытки найти с ним общий язык и делал буквально все от него зависящее, чтобы вызвать во мне враждебное отношение.

А затем последовало завершающее оскорбление: Джейкобсон, принятый в отдел на прежнее место Картера, был официально назначен его заместителем.

Вечером я раскрыл стальной ящичек, где хранились записи о гонениях, перенесенных мной под началом Ранкина, чтобы присовокупить к ним все то, что претерпел за последнее время от Картера.

Доверив свои беды бумаге, я хотел уже было захлопнуть дневник, когда на глаза мне попались заключительные строчки прежних записей:

…потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Эти слова словно жили собственной жизнью, в них ощущалась странная подспудная дрожь. Они не только представляли собой на удивление точное предсказание постигшей Ранкина участи, но и обладали легко различимой притягательной, магнетической силой, которая резко выделяла их из остального текста; где то в глубине моего сознания некий голос, торжественный и огромный, пропел их медленным речитативом.

Повинуясь внезапному побуждению, я раскрыл дневник на чистой странице и написал:

На следующий день Картер погиб в дорожно транспортном происшествии, прямо под окнами фирмы.

Что за детскую игру я затеял? Мысль, что я докатился до первобытной иррациональности гаитянского колдуна, протыкающего булавками глиняную фигурку своего противника, вызвала на моих устах горькую улыбку.

Так что же произошло на следующий день? Я спокойно перелистывал какую то папку, когда с улицы донесся пронзительный визг покрышек, буквально пригвоздивший меня к месту. Звуки дорожного движения резко замерли, сменились неразборчивым шумом, а затем наступила полная тишина. Изо всех помещений нашего отдела один лишь кабинет начальника выходил на улицу. Пользуясь тем, что Картер отлучился получасом раньше, мы открыли дверь, бросились к распахнутому окну и облепили подоконник.

Судя по всему, какую то машину занесло при торможении на тротуар, и теперь группа из десяти двенадцати мужчин осторожно поднимала ее, чтобы вернуть на мостовую. Машина выглядела неповрежденной, однако по асфальту медленно змеился ручеек какой то темной, вроде машинного масла жидкости. Затем машину подняли выше, и мы увидели под ней распростертую мужскую фигуру с неестественно вывернутыми руками и головой.

Цвет костюма представлялся до странности знакомым.

Двумя минутами позднее мы поняли, что это Картер.

Вечером я уничтожил свой блокнот и все прочие записи, касавшиеся Ранкина. Было это обычным совпадением, или я сам неким непонятным мне образом «выхотел» его смерть, а затем и смерть Картера? Чушь, ерунда – ну какая, скажите на милость, может быть связь между дневником и двумя смертями? Мои записи суть всего лишь следы движения карандаша по бумаге. Искривленные полоски, покрытые тончайшим слоем графита, представляющие идеи, не существующие нигде, кроме моей головы, – и только.

Однако способ разрешить все эти сомнения был слишком очевиден, чтобы им не воспользоваться.

Я запер дверь, взял свежий блокнот и приступил к поискам подходящей для моих целей личности. Мой взгляд остановился на утренней газете. Губернатор амнистировал некоего молодого человека, осужденного на смерть за убийство пожилой леди. С фотографии нагло ухмылялось грубое, без стыда и совести лицо.

Я написал:

На следующий день Фрэнк Тейлор умер в Пентонвильской тюрьме.

Скандал, воспоследовавший за смертью Тейлора, едва не привел к отставке министра внутренних дел, а купно с ним и всей комиссии по пенитенциарным заведениям. Несколько дней газеты наперебой выдвигали самые дикие обвинения против всех официальных лиц, имеющих хоть какое то отношение к исполнению наказаний. В конце концов, выяснилось, что Тейлора избили до смерти тюремные надзиратели. Я доскональнейшим образом изучал все материалы специально созданной комиссии, в слабой надежде найти среди них хоть что нибудь, могущее пролить свет на природу экстраординарной, злонамеренной сущности, каковая, по всей уже видимости, связывала записи в моем дневнике со смертями, неизбежно происходящими на следующий день.

Как и можно было предвидеть, мои изыскания не дали ровно никакого результата. Внешне я хранил полную невозмутимость – ходил на работу, механически выполнял получаемые задания, беспрекословно следовал всем указаниям Джейкобсона, думая при этом совершенно о другом. Всеми силами своего рассудка я пытался постичь природу и сущность дарованной мне силы.

И все же некоторые сомнения оставались. Чтобы окончательно отвести всякую возможность случайных совпадений, я решил устроить еще одну, критическую, проверку, на этот раз – с точными, подробно расписанными инструкциями.

Выбор субъекта проверки не представлял никаких трудностей – Джейкобсон буквально напрашивался на эту роль.

Перед тем как достать блокнот, я надежно запер дверь. Пальцы меня не слушались, карандаш дрожал, как живой, казалось, что вот сейчас он вырвется и пронзит мое сердце.

Вот что я написал:

Джейкобсон умер на следующий день в 2.43 пополудни. Перед этим он заперся во второй кабинке слева мужского туалета третьего этажа и перерезал себе вены на запястьях лезвием безопасной бритвы.

Я поместил блокнот в конверт, заклеил конверт, запер его в сейф и лег спать. Но сон так и не пришел – эти слова непрерывно звучали в моих ушах, сверкали перед моими глазами, как сокровища преисподней.

После самоубийства Джейкобсона – осуществленного в точном соответствии с моими инструкциями – все сотрудники нашего отдела получили недельный отпуск (отчасти – чтобы сделать их менее доступными для пронырливых репортеров, успевших уже унюхать жареное; кроме того, управляющие склонялись к мнению, что смерть Картера, последовавшая вскоре за столь же неожиданной смертью Ранкина, вогнала Джейкобсона в черную меланхолию). Все эти семь дней я сгорал от нетерпения вернуться на службу. Мое отношение к происходящему претерпело радикальные изменения. Мне так и не удалось установить источник своей странной способности, зато наличие ее не вызывало уже никаких сомнений, что позволяло всерьез задуматься о будущем. Обретя твердую почву под ногами, я мало помалу пришел к убеждению, что само уже появление этой способности обязывает меня отмести прочь все страхи и использовать ее в полной мере. К тому же, напоминал я себе, вполне возможно, что я – не более чем орудие некоей высшей силы.

А что, если мой дневник – всего лишь зеркало, отражающее будущее? Что, если я каким то диким, фантастическим способом заглядываю на двадцать четыре часа вперед и не изобретаю смерть, а правдиво описываю происшедшие уже события?

Эти вопросы преследовали меня неотвязно.

Вернувшись на работу, я обнаружил, что многие из сотрудников уволились, образовавшиеся вакансии заполнялись с большим трудом – информация о трех смертях, а особенно о самоубийстве Джейкобсона стала уже достоянием газет. Управляющие выражали свою искреннюю признательность сотрудникам, особенно – старшим, которые сохранили верность фирме, и это существенно укрепило мое положение. Я получил под свое начало отдел – повышение более чем заслуженное, но безнадежно запоздавшее, ведь теперь я задумал попасть в правление.

Для этого требовалось переступить через трупы, в самом буквальном смысле.

В двух словах говоря, я намеревался обрушить фирму в пучину кризиса столь всеобъемлющего, что правление будет вынуждено ввести в свой состав новых управляющих из числа старших менеджеров. Поэтому я терпеливо дождался дня, когда до очередного заседания правления осталась ровно одна неделя, а тогда заперся в своей комнате и написал по несколько строчек на четырех листках бумаги, по одному на каждого из исполнительных директоров. Получив пост директора, я смогу быстро продвинуться в председатели правления, для чего потребуется всего лишь заполнять полагающиеся вакансии своими ставленниками. Став председателем правления, я автоматически получу место в правлении компании учредителя, чтобы затем повторить тот же самый процесс, разве что с небольшими вариациями. Как только в моем распоряжении окажется реальная власть, дальнейшее продвижение к вершинам национального – а затем и всемирного – владычества пойдет быстро и без помех.

Если мои амбиции кажутся вам наивными, постарайтесь принять во внимание, что тогда я не мог еще осознать истинные масштабы и конечное назначение нежданно свалившейся на меня способности, а потому продолжал мыслить в категориях своего узкого мирка.

Неделю спустя, в день, когда истекал срок всех четырех приговоров, а значит – следовало с минуты на минуту ждать вызова в правление, я невозмутимо сидел в своем кабинете, размышляя о бренности и быстротечности человеческой жизни. Как нетрудно понять, известие о четырех смертях, последовавших вследствие серии автомобильных катастроф, ввергло персонал в полное оцепенение, что дополнительно выставило меня в благоприятном свете, как единственного, сумевшего сохранить хладнокровие.

К моему вящему изумлению, на следующий день я вместе с остальными сотрудниками получил месячный оклад – как недвусмысленное предупреждение о предстоящем увольнении. Потрясенный и ошеломленный – в первый момент я даже подумал, что мои действия перестали быть тайной, – я бросился к председателю с бурными протестами, однако получил заверения, что, хотя моя работа и заслуживает самых высших похвал, фирма не может более поддерживать себя как жизнеспособную структурную единицу, и вынуждена самоликвидироваться.

Фарс, чистейшей воды фарс! Какая то карикатура на справедливое возмездие. Тем утром, навсегда покидая фирму, я окончательно понял, что должен применять свою силу твердо и безжалостно. Нерешительность, угрызения совести, опасение причинить чрезмерный вред – все эти сладкие слюни не приносят никому никакой пользы, но лишь делают меня легкой жертвой жестокой и своенравной судьбы. Впредь я отброшу всякую скрупулезность, стану дерзким и безжалостным. А еще – нельзя медлить. Моя сила может сойти на нет, оставив меня беззащитным, в положении даже менее благоприятном, чем прежде, до ее проявления.

Для начала требовалось выявить пределы и ограничения этой силы. Следующую неделю я посвятил серии экспериментов, должных установить ее возможности, постепенно наращивая масштабы убийств.

Так уж случилось, что мое обиталище находилось прямо под одной из главных авиационных линий, ведущих в наш город; аэропланы пролетают над моей головой на высоте двухсот трехсот футов. Многие годы я страдал от выматывающего нервы рева воздушных лайнеров, стартующих с двухминутными интервалами, этот рев сотрясал стены и потолок, спутывал мысли. Я достал свой блокнот; представлялся благоприятный случай совместить исследование с возмездием.

Вы задаетесь вопросом, не испытывал ли я угрызений совести, когда, сутки спустя, семьдесят шесть неизвестных мне людей камнем из пращи прочертили закатное небо, устремляясь в объятия смерти? Неужели во мне не шевельнулось сострадание к их родственникам, не зародились сомнения в разумности столь безрассудного применения моей власти?

Нет! – отвечу я. Далекий от безрассудства, я осуществлял эксперимент, жизненно важный для расширения сферы упомянутой власти.

Я решил действовать еще решительнее. Я родился в Стретчфорде, этот жалкий трущобный городишко буквально выбивался из сил в неустанных стараниях искалечить меня телесно и духовно. Наконец то он сможет оправдать свое существование, став полигоном для установления действенности моей власти на обширных территориях.

Достав свой блокнот, я написал в нем кратко и просто:

Все обитатели Стретчфорда умерли завтра в полдень.

С утра пораньше я сходил в магазин и приобрел радиоприемник. Я просидел за ним весь день напролет в терпеливом ожидании неизбежного. Еще секунда, и в мирную вечернюю программу врежется первый потрясенный репортаж об устрашающем бедствии, постигшем Центральные графства.

Как ни странно, ничего подобного не произошло! Я был ошеломлен, мысли путались, казалось, еще немного – и я сойду с ума. Неужели моя способность сошла на нет, исчезла столь же быстро и неожиданно, как раньше – возникла?

А может, государственные власти запретили любое упоминание о разразившейся катастрофе, страшась всеобщей истерии?

Я тут же сел на поезд и поехал в Стретчфорд.

Сойдя на станции, я провел осторожный опрос и был заверен, что город существует, как и встарь. Но не являлись ли мои информанты участниками всеохватного заговора молчания, организованного правительством? Может статься, власти успели установить, что в бедствии замешана некая чудовищная сущность и предусмотрительно расставили на нее капканы?

Однако в городе не замечалось никаких разрушений, на улицах царила всегдашняя суматоха, над закоптелыми крышами плыли дымы бессчетных заводов.

Я вернулся домой уже к ночи и столкнулся на пороге с хозяйкой, которая тут же стала докучать мне болтовней о квартплате. Кое как убедив ее потерпеть до завтра, я быстренько извлек из сейфа блокнот и вынес настырной старухе смертный приговор, отчаянно надеясь, что способность не совсем еще меня покинула.

И как же возликовал я наутро, какая ноша спала с моих плеч, когда на ступеньках лестницы нашли труп старухи, скончавшейся от апоплексического удара.

Значит, моя власть остается со мной!

Течение последующих недель мало помалу раскрыло основные ее черты и особенности. Во-первых, я установил, что она действует лишь в разумных пределах. Теоретически единомоментная смерть всего населения Стретчфорда могла воспоследовать в результате единомоментного же взрыва нескольких водородных бомб. Однако таковое событие лежит почти за границей возможного (пустопорожняя болтовня наших военных руководителей не заслуживает ничего, кроме смеха), вот почему мое задание так и не было выполнено.

Во-вторых, моя власть строго ограничивается вынесением смертных приговоров. Я многократно пытался воздействовать (можете назвать это «предсказание») на рынок ценных бумаг, на результаты скачек и на поведение своих новых работодателей – и все впустую.

Что касается источников моей власти, они все так же сокрыты. Скорее всего, я не более чем инструмент, прилежный прислужник некой мстительной, устрашающей сущности, вспыхивающей, словно вольтова дуга.

Иногда мне начинает казаться, что мои краткие записи суть наобум сделанный срез некой всеобъемлющей книги мертвых, существующей в иных измерениях, что мой карандаш следует по пути, предначертанному иным, величайшим писцом, соединяет по тонкой графитной линии наши, нигде кроме не пересекающиеся плоскости бытия, извлекая из от века существующего реестра смертей итоговую выписку счета того или иного обитателя нашего, чувственного мира.

Мой блокнот надежно хранится в стальном сейфе; прежде чем внести очередную запись, я непременно убеждаюсь в полной безопасности, дабы избежать малейших подозрений, могущих связать мое имя со все возрастающим списком катастроф и несчастий, каковые по большей своей части осуществлялись мною исключительно в исследовательских целях и не приносили почти, а чаще – и вовсе никакой, личной выгоды.

Тем сильнее удивило меня появление у полиции неестественного интереса к моей скромной персоне.

Сперва я стал нечаянным свидетелем тайной беседы нашей новой домохозяйки с местным констеблем; женщина указывала на ведущую к моему жилищу лестницу и стучала себя пальцем по виску – в очевидной связи с моими экстрасенсорными и месмерическими способностями. Позднее некий человек, коего я теперь знаю за полицейского в штатском, остановил меня на улице по явно неубедительному поводу и завел пустой, бессмысленный разговор о погоде с единственной целью выудить из меня информацию.

До предъявления обвинения дело так и не дошло, однако вскоре новые работодатели тоже начали бросать в мою сторону весьма недвусмысленные взгляды. Все это вместе взятое приводило к единственному заключению, что присутствие способности создает вокруг меня отчетливую, доступную глазу ауру, каковая и вызывает заинтересованное любопытство окружающих.

По мере того как эта аура привлекала внимание все большего количества людей – теперь на нее косились даже в кафе и на автобусных остановках – а также в связи с прямыми, пусть и вскользь брошенными замечаниями на ее счет (шутливый характер последних выше моего понимания), я начал все больше склоняться к мнению, что вскоре моя сила утратит всякую практическую полезность. Страх быть обнаруженным не позволит мне ее применять. Я буду вынужден уничтожить блокнот, продать сейф, столь долго хранивший его секрет, и даже – по возможности – никогда впредь не думать о силе, ведь вполне может статься, что подобные мысли сами уже по себе способны порождать опасную ауру.

Жестокая необходимость оставить силу – именно в тот момент, когда я только только начинаю в полной мере осознавать представляемые ею возможности, – явилось жесточайшим ударом судьбы. По причинам, все еще сокрытым, мне было дано отодвинуть – пусть и немного – завесу, отделяющую наш до отвращения знакомый мир повседневных банальностей от мира внутреннего, неподвластного времени и законам природы. Так неужели сила и порожденное ею прозрение исчезнут навеки?

С этим мучительным вопросом в голове я открыл напоследок сейф. Мой блокнот, где почти не осталось уж чистого места, содержал на своих страницах едва ли не самый удивительный – пусть и неопубликованный – текст в истории словесности. Вот уж где воистину было установлено главенство пера над мечом!

В момент одинокого наслаждения этой мыслью меня внезапно посетило ослепительное озарение. Я придумал оригинальнейший, а вместе с тем и предельно простой способ сохранить силу в ее самой безличной и убийственной форме, способ, не связанный с необходимостью прибегать к ней раз за разом, перечисляя имена все новых и новых жертв.

Вот в чем заключался мой замысел. Я напишу и непременно опубликую простой по языку, явно вымышленный рассказ, где с предельной откровенностью поведаю читателю обстоятельства проявления силы и весь ход дальнейших событий, методично перечислю имена жертв, образ их смерти, постепенное заполнение блокнота и серию проведенных мною опытов. Все это будет изложено с предельной откровенностью, без малейшей утайки. Далее я сообщу о своем решении отказаться от силы и опубликовать подробный, беспристрастный отчет о связанных с ней событиях.

В полном соответствии с этим замыслом рассказ был написан и попал на страницы широко известного журнала.

Вы удивлены? Ничего удивительного – будь все именно так, я бы попросту подписал свой смертный приговор, отправил себя прямиком на виселицу. Но я забыл упомянуть об одном элементе рассказа – о неожиданной развязке, этаком сюрпризе напоследок, заключительном взбрыкивании сюжета. Как и положено любому пристойному повествованию, мой рассказ под конец тоже взбрыкивает – с яростью, способной сбить нашу планету с предначертанного от века пути. Для чего, к слову сказать, он и был написан.

Ибо этот рассказ содержит в себе мое последнее задание неведомой силе, последний смертный приговор, выносимый не мне, но мною.

Кому? Да кому же еще, если не читателю! Да, – согласитесь вы, – весьма оригинально. До той поры, пока все экземпляры журнала не исчезнут из обращения (тираж и близость к предполагаемым жертвам небывалого мора позволяют надеяться, что на это потребуется значительное количество времени), сила будет неустанно сеять смерть и опустошение. И только автор рассказа может ничего не бояться, ибо ни один суд не примет во внимание информацию, полученную свидетелями понаслышке, – а кто, скажите на милость, сможет выступить с показаниями, основанными на личном опыте?

Но где же напечатан этот рассказ? – спрашиваете вы в опасении купить по случайности этот журнал и прочесть его.

Я отвечаю: здесь! Это именно тот рассказ, что лежит перед вами. Наслаждайтесь им напоследок, его конец – ваш конец. Сейчас, когда вы читаете эти немногие заключительные строки, на вас внезапно нахлынут ужас и отвращение, мгновение спустя вас охватит слепая, животная паника. Ваше сердце болезненно сжимается, пульс слабеет… мысли туманятся… вы чувствуете, как из вас вытекает жизнь… Вы тонете, исчезаете, еще несколько секунд, и вы сольетесь с вечностью… три… два… один… Все! Ноль.

Скоба Нина Павловна – глас вопиющего в пустыне и нарративное дитя (антрополога лазерной бороды) Дмитрия Шадрина. Одинока, самодостаточна и неприступна. Сестра Давыдовой Зинаиды Николаевны. Божий одуванчик в поле человеческой подлости и борец с невежеством людским.

«Опять этот сукин сын, дебил из 11 квартиры поставил велосипед под лестницу. Он что, идиот больной!? Вдруг кто-то умрет? Куда крышку от гроба ставить или ванну старую? Надо выйти обсудить с Аллой, да дверь в подъезд открыть. Может, украдет кто его… Только коврик свой спрячу… Господи помилуй».

«Мусоровоз приехал. Пойду, спрошу, почему они столько мимо просыпают. Иж, негодяи! Вонь стоит, дышать нельзя! Потом вокруг своей двери подмету и пол помою, чтоб остальным стыдно стало… И дверь тоже помою… И кнопку 1 на домофоне».

«За окном дети в футбол играют. Нужно постирать белье, подушки, перину и повесить сушиться во дворе, пока солнышко. Прямо там, где эти ублюдки играют, разогнать их к чертям! Иш, поле нашли футбольное! Пусть в другой двор идут. Наглецы. Дай сил, Боженька, дай сил!»

«Эти чертовы дети вернулись и сели на лавочку у подъезда. Старикам сидеть негде! Скоро на головы усядутся! В подъезд, как к себе ходить будут. Ишь, ты его! В клумбу бумажку кинул, засранец. Пойду, прогоню и наору на весь двор, а потом лично родителям скажу, что у них сын невоспитанный… Хотя и родители такие! На похороны Люды и ста рублей не сдали, а сами телевизор купили. Е В Р Е И!»

«Пойду стекла битого насыплю под деревья, чтоб эти скоты машины не ставили. Недавно заставила всех нормальных жильцов сдать денег на то, чтоб плиты у подъездов положили, чтоб не ездили тут всякие. А когда Люде скорую вызвали, пришлось на носилках через весь двор нести. Вот она и умерла, пока несли. Не прощу скотов я этих, что ездят! Аж слеза накатила. Помилуй нас грешных, Господь Вседержитель, Творец Милосердный добра и любви!»

«Жара, сердце останавливается. В теньке посижу еще, и идти надо. В 14:30 хлеб свежий привезут. В прошлый раз черствый хотела подсунуть, проститутка, прости Господи. Сегодня не поздороваюсь».

«Гуляли с Аллой вокруг дома, евроокна обсуждали. Зажрались все сволота поганая! Скоро из задницы деньги посыпятся. Не осталось почти стариков в доме, не нужны мы никому. Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твое рад… Ах, тыж дрянь! Опять на машине мусор привез выкидывать в наши баки. Щас номер запишу и милицию вызову… От соседей».

«Всю ночь в подъезде горел свет, а я его в полночь выключаю. Экономить нужно! Все порядочные люди в такое время спят. Недавно на третьем этаже избили одного, в три часа ночи. Ишь, домой он шел, в темноте никого не разглядел… Так вот неча шляться по ночам!»

«Наорала на дебила из 11 квартиры, дверью домофонной хлопнул. Мало того, что хлопнул, еще и огрызнулся сучонок! Поднялась на третий этаж и пожаловалась отцу, какой у него сын ДЕБИЛ. Тот психанул и погнался за мной, ирод ненормальный. Ели убежала, заперлась. Чуть дверь не выбил! На работу к нему пойду, напишу жалобу. Какой отец – такой сын! Святый Ангеле, не остави мене грешнаго…»

«Вечером кто-то нассал в подвале. Опросила сидящих на лавочках, никто никого не видел. По квартирам прошлась, тоже молчат! Надо припугнуть, что возьму образец и отнесу в лабораторию. Пусть тот, кто это сделал, в страхе ждет расправы. Я осталась одна. Никому не нужен этот двор, дом, подъезд… Но дала себе слово жильца первой квартиры и сдержу! Все будут наказаны… Хмм… В соседнем доме делают магазин… Как стемнеет, кирпичей возьму. Пригодятся».

«Гуляла по двору, увидела, как два подонка курить уселись на лавочки у подъезда. Сразу подбежала, села и попросила этого их не делать. Ишь, отравлять меня вздумали! Так они, уходя еще что-то вякнули, сосунки поганые! Что за люди пошли, Господи…»

«Дети лазали на каштан. Разогнала троих, а один со страху сорвался и упал. Прибежали мать и отец, шуму подняли. Я им так и сказала: «Вон пошла алкашка, смотри за своими дебилом, а ты, латрюга, иди работай, безработная падла!»…и убежала домой. В милицию заявлю, пусть посадят их, засаранца этого в детдом! Там веселиться будет».

«Утром на рынке нашла пакет конфет. Есть сама боюсь, пойду детей угощу или со второго подъезда кого. Один вон вчера до двух ночи в подвале бурки шил, сидел, а я переживаю, что воры заберутся, пока он сточит там. Вдруг колонку старую на медь унесут или огурцы мои. Тут алкашей много на такое дело… Пойду и их угощу».

«Вот опять сверлют, поганые. Три часа ночи, а сверлют. Шесть раз поднималась, стучалась, не открывают скоты! Разбудила Аллу, ей тоже говорит сверлют, а Григоричу не сверлют. Совсем глухой стал, паскуда! Выключила пробки на этаже, а все равно сверлют. Милиция приехала, ничего не слышит. Все К У П Л Е Н О! В администрацию жалобу напишу, нехай выселят и посадят скотов!»

«Стерва эта с пятого этажа опять котов прикормила! Ссут везде, гадют, а пользы никакой! Надо им в еду мышьяка насыпать… и падле этой с пятого в молоко, что приносют. Скажу, что передали литр. Нехай, поумнеет. Еще бы алкашей припаивала, стерва! Не подъезд, а испытание, Господи. Дай Бог, твое!»

«Соседка попросила дать ключ от чердака, копию сделать, а я не даю! Ишь, наверное, хочет там ковры свои сложить, что в подвал не вместились. Куда, спрашивается, я свою старую дверь дену? Или чемоданы с перьями под подушки? Не видать ей чердака. Стерва поганая. Все ироды на готовое бегут. В С Е!»

«Картошку все закупать начали. Надо расспросить, где и по сколько. Да, пока не видят, ведерко набрать, а то, ишь. Машинами привозят. Роктвейлеры! Денег кучи, с голоду не умрут».

«Холод жуткий! Колени отнимаются. В два платка обернулась, на улицу не выйти. У Аллы побыла, чаю попили. К чаю сухарей принесла. У Аллы-то зубов нет…»

«Поймала дебила из 11 квартиры, в чужом ящике почтовом ковырялся. Всему двору рассказала, кто у нас почту ворует. Потом оказалось, что он туда сигареты прятал, а родители даже не избили его. Подкину туда шприцов и лезвий, пусть говнюк не лазает!»

«Тимофеич умер. Горе какое… Я с него на лампочки в подвал деньги собрать забыла. Пойду дочке его расскажу, нам сейчас всем нелегко… Тридцать рублей все же! Упокой его душу, Господи».

«В будущем у археологов работа не будет связана с копанием в грязи. Для того, чтобы раздобыть информацию о той или иной эпохе им будет достаточно скачать необходимые сериалы. Уже сейчас многие из них передают дух времени лучше книг. К примеру, историки о США скажут, что их населяли красивые и богатые люди, а Россию – менты, потерпевшие и бандиты».

«Когда мне рассказывают про голод во время воин, мне хочется рассмеяться. Во время ленинградской блокады я бы растолстел, как на курорте. Просто люди считают, что каннибализм – это плохо. Ну, а я так не думаю. Нет причин для того, чтобы считать человечье мясо хуже других. Если буду проездом в Китае, то обязательно отведаю абортированных младенцев. Говорят, что они полезны для здоровья, а меня очень часто мучает гастрит».

«Я презираю труд. Все это скверно пахнет. Сегодня прошел мимо рабочих. Ну и вонь от них! А до чего тупые и серые хари! Скоро всех этих дегенератов заменят аккуратные бездушные роботы. Тогда трудяги начнут яростно громить автоматы, а те их спокойно перебьют. Это будет прекрасное время!»

«Безделье – это дисциплина для самых сильных. Именно поэтому большинство людей стараются этим не заниматься. Они избегают ноши бездействия и идут работать. Такое существование привычнее и удобнее».

«Ученые пишут, что природа все время движется вперед, постоянно эволюционирует и не способна на регресс. Когда смотришь на человека, то понимаешь, как глупы эти мысли. Неудивительно: наукой занимаются люди, а это значит, что ей свойственны человеческие ошибки и заблуждения».

«Большая часть людей считает не нужным иметь свое мнение, стараясь не выделяться из своего окружения. Многие насекомые поступают так же. Их понять-то не сложно: они маленькие, каждый хищник норовит обидеть букашку. Они прячутся от угрозы как могут: становятся похожими на ветки, камушки, листочки. Когда я вижу, как насекомые имитируют любую вещь, поверхность, даже животных, то допускаю, что они способны сымитировать многих из нас (если уже так не сделали), ведь, чтобы стать человеком делать многое не надо. Главное умело слиться со средой обитания».

«Неважно прав был Фрейд или нет (хотя он был прав). Важно то, что его дискурс – дискурс антигуманиста. Люди через призму фрейдизма выглядят полным дерьмом. И им это не нравится, поэтому они считают, что Фрейд – мудак и кретин. А ведь люди и в самом деле полное дерьмо. Фрейд был прав!»

«Люди любят причинять друг другу боль. Это очень приятное занятие. Лучше его только насилие над теми, кто слабее и не способен в ответ дать сдачи. Поэтому люди стараются обзавестись потомством. Правильнее было бы сказать, что в первую очередь детей хотят женщины. Они слабы и навредить способны лишь самым слабым: животным и детям. Мужчины же вынуждены признать, что потомство им тоже нужно. Иначе они потеряют возможность и дальше пользоваться сексуальными услугами своих партнерш. К тому, же многие из них обыкновенные рохли, не имеющего собственного мнения. Они соглашаются с тем, что детей стоит завести, не имея силы возразить своим самкам. Редко кто из них может признаться себе в том, что не видит в детях ничего хорошего. Ребенок постоянно испражняется и орет. Он неприятен на вид и потребляет много ресурсов, не давая ничего взамен. Женщины возразят: «Дети дарят нам тепло и радость!» Так можно сказать про полезный и дешевый обогреватель, но не о детях. Не приходится удивляться, что многие из баб смотрят на потомство, как на инвестиции в свое сытое будущее. Если ребенок достигает каких-либо успехов в жизни и приносит прибыль своей матери, то она счастлива. Некоторые дети не могут отдать вложенный в них капитал, тогда их ждут мамкины проклятия и угрозы».

«Человечество плодится и загаживает собой всю планету. Оно уничтожает огромное количество ресурсов. Большая часть людей совершенно не нужна ни природе, ни мне. Всех этих нищих и грязных тварей следует употребить с большой пользой. Ими можно удобрить поля, из них получится отличное душистое мыло или питательный корм для домашних животных. Это, конечно, далеко не полный перечень того, как стоит употреблять обычного человека в хозяйстве. Звучит довольно утопично. Лучшие из людей пытались осуществить нечто подобное, но им помешали. Так случается с любыми хорошими начинаниями – человечество их не понимает и старается остановить».

«Дети не могут долго сидеть на месте. Они шныряют туда-сюда, словно муравьи. В отличие от этих насекомых им нет нужды искать себе пищу. Детвора любит бесцельно шататься. Я часто уходил далеко от дома за новыми впечатлениями. Мог бродить часами по чужим улицам и районам. Я почти не уставал. У детей много энергии, не зря детский труд такой прибыльный. Они идеальные рабы: безвольны, слабы и тупы. В хозяйстве они лучше любой скотины, поэтому люди и рожают их».

«Мизантропия – какая тоска и скука! Но лучше, чем ненависть к людям, человек еще ничего не придумал. Не понимаю тех, кто считает, что ненависть – это плохо. Так думают только нытики и слабаки. Этим ничтожествам, к тому же, не хватает мозгов, иначе они бы сразу смекнули, что ненавидеть – здорово! Это приятно и полезно. Ненависть бодрит. Она лучшее лекарство против уныния. Если мне вдруг взгрустнулось, то я представляю, как моему жирному соседу отгрызает бошку бродячая собака или его хуярят ржавой арматурой по гениталиям пьяные друзья дальнобойщики. После таких приятных картин во мне снова просыпается желание жить, а для того, чтобы закрепить результат, я включаю телевизор, где показывают то, как люди калечат и убивают друг друга, а природа уничтожает целые города. В такие минуты я бываю по-настоящему счастлив».

«Я ненавижу вегетарианцев. Все они безмозглые кретины. Ими нужно топить печи. Кто в здравом уме откажется от сочной мясной жратвы? Обычно вегетарианцы это либо жалостливые дохляки, которых часто били и унижали в детстве, либо толстухи на диете. Маменькины сынки не едят животных. Сострадательные бабенки тоже не жрут мясо, потому что они любят животных и ненавидят мужиков. Мясо же – еда для настоящих мужиков! Без сомнений, все вегетарианцы завидуют тем, кто ест мясо. Я люблю поглощать животную плоть и не собираюсь отказываться от этой славной привычки. Мясо – это так вкусно!»

«Некоторых людей сильно беспокоит вопрос о смысле жизни. Они посвящают ответу на него много времени. Им что больше заняться нечем? Пусть тогда отремонтируют крышу моего дома, в последнее время она опять стала протекать. Или заработают денег на мою поездку в Таиланд, говорят, что там можно шикарно отдохнуть. Никто из них и не подумает сделать это. Почему-то им кажется, что смысл жизни находится вне материальной сферы. Какая глупость!»

«Я не суеверный человек, но, когда я иду мимо цыганок, пристающих к прохожим, то обязательно прокляну каждую из них. Уверен, что цыганки проклинают тех, кто не остановился для того, чтобы послушать их херню. Я никогда не останавливаюсь, поэтому заранее осыпаю проклятиями свору этих грязных попрошаек. Меня не волнует, что проклинать кого-то глупо и бессмысленно. Тот, кто думает иначе, забывает – главное в проклятиях то, что они содержат в себе большой заряд ненависти. А большего и не надо».

«Когда кто-нибудь чихает, то люди обычно говорят: «Будьте здоровы!». Я никогда не говорю ничего подобного. Чихнувший ждет от меня традиционных слов, но я молчу. Его понурая рожа злобно смотрит на меня. Не дождавшись от меня ответа, человек проникается ко мне ненавистью. Он думает, что я его презираю и не ошибается!»

«Сартр тот еще пустомеля! Хотя, что ожидать от гуманиста? Его знаменитое «Ад – это другие» лишь подтверждает это. Ад не вызывает такого отвращения, как рай. Рай – синоним скуки, а люди разносчики ее. Ад с его ужасами и муками предпочтительнее стагнации рая».

«Не понимаю: от чего все так носятся с инвалидами? Да, среди них есть и смешные экземпляры. У таких обычно рожа кривая или они передвигаются по-дурацки: трясут ручонками или хромают. Я не могу сдержать смех, когда вижу их неумелые попытки сойти за обычных людей. Но в основном все эти инвалиды скучные и бесполезные уродцы. А сколько денег на них тратят? Несметное количество! Я бы хотел видеть, как инвалиды борются за эти миллионы. При чем насмерть! Чтоб это было какое-нибудь шоу. Все-таки пресловутое человеколюбие сильно испортило нашу цивилизацию и телевидение».

«До того, как я полностью переключил свой интеллект на философию, мною было прочитано множество литературных текстов. Это был всякий хлам: различные классики, фантастика, детективы и т. п. Тогда я находил в этом удовольствие. Сейчас я бы отказался от такой бессмысленной траты времени. В литературе много ненужной ерунды: описание предметов и природы, дешевый психологизм, натужные рассуждения и наблюдения, авторская отсебятина. А кое-кто по дурости начинает коверкать язык и думает, что сделал нечто замечательное.

Кинематограф и философия в лёгкую уделывают литературу. Пока прочитаешь описание интерьера и персонажей, то успеешь за это же время посмотреть пол фильма. К тому же в фильмах все намного ярче и полнее, чем в книгах. Тело на экране предпочтительнее тела, состоящее из буковок. Еще важно и то, что хороший фильм снять достаточно просто, а хорошую книгу написать почти невозможно. К примеру, читаю о том, как в средние века европейцы вырезали коренное население Америки, и автор в самый неподходящий момент описывает природу или душевные муки туземцев, или начинает деформировать язык для того, чтобы произвести впечатление умника. Зачем мне все это надо? Я хочу упиться людской жестокостью и телесными страданиями. Таким образом, автор мешает читателю наслаждаться чтением.

Многие писатели начинают усердно философствовать на страницах своих книг. Рассказывают о том, как устроен мир и что есть человек. При этом никто из них не дотягивает до уровня самого захудалого философа. А ведь философом быть достаточно просто! Почитай тексты Хайдеггера или Бердяева и начни пересказывать их своими словами. Если ты не совсем дебил, то у тебя получится стать уважаемым человеком. И не важно, что Хайдеггер и Бердяев скучные и неинтересные ублюдки».

Я из числа тех самых славных малых, которые могут достать все. Абсолютно все, хоть черта из преисподней. Такие ребята водятся в любой федеральной тюрьме Америки. Хотите – импортные сигареты, хотите – бутылочку бренди, чтобы отметить выпускные экзамены сына или дочери, день вашего рождения или Рождество, а может, и просто выпить без особых причин.

Я попал в Шоушенкскую тюрьму, когда мне только исполнилось двадцать, и я из очень немногих людей в нашей маленькой славной семье, кто нисколько не сожалеет о содеянном. Я совершил убийство. Застраховал на солидную сумму свою жену, которая была тремя годами старше меня, а потом заблокировал тормоза на «Шевроле», который ее папенька преподнес нам в подарок. Все было сработано довольно тщательно. Я не рассчитал только, что она решит остановиться на полпути, чтобы подвезти соседку с малолетним сынишкой до Кастл Хилла. Тормоза отказали, и машина полетела с холма, набирая скорость и расталкивая автобусы. Очевидцы утверждали потом, что она неслась со скоростью не меньше восьмидесяти километров в час, когда, врезавшись в подножие монумента героям войны, взорвалась и запылала, как факел.

Я, конечно, не рассчитывал на то, что меня могут поймать. Но это, увы, произошло. И вот я здесь. В Мэне нет смертной казни, но прокурор округа сказал, что я заслуживаю трех смертей, и приговорил к трем пожизненным заключениям. Это исключало для меня любую возможность амнистии. Судья назвал совершенное мною «чудовищным, невиданным по своей гнусности и отвратительности, преступлением». Может, так оно и было на самом деле, но теперь все в прошлом. Вы можете пролистать пожелтевшие подшивки газет Касл Рока, где мне посвящены большие заголовки и фотографии на первой странице, но, ей-богу, все это детские забавы по сравнению с деяниями Гитлера и Муссолини и проказами ФБР.

Искупил ли я свою вину, спросите вы? Реабилитировал ли себя? Я не вполне знаю, что означают эти слова, и какое искупление может быть в тюрьме или колонии. Мне кажется, это слово политиков. Возможно, какой-то смысл и был бы, если бы речь шла о том, что у меня есть шанс выйти на свободу. Но это будущее – одна из тех вещей, о которых заключенные не позволяют себе задумываться. Я был молодой, красивый и из бедного квартала. Я подцепил смазливенькую и неглупую девчонку, жившую в одном из роскошных особняков на Карбин Стрит. Ее папенька согласился на нашу женитьбу при условии, что я стану работать в оптической компании, владельцем которой он является, и «пойду по его стопам». На самом деле старикан хотел держать меня под контролем, как дикую тварь, которая не достаточно приручена и может укусить хозяина. Все это вызывало у меня такую ненависть, что когда она скопилась, я совершил то, о чем теперь не жалею. Хотя если бы у меня был шанс повторить все сначала, возможно, я поступил бы иначе. Но я не уверен, что это значит, что я «реабилитировался» и «осознал свою вину».

Ну да ладно, я хотел рассказать вовсе не о себе, а об одном парне по имени Энди Дюфрейн. Но прежде, чем я вам о нем расскажу, нужно объяснить еще кое-что обо мне. Это не займет много времени. Как я уже говорил, я тот человек, который может достать для вас все в Шоушенке на протяжении этих чертовых сорока лет. Это не означает всяких контрабандных штучек типа травки или сигарет, хотя эти пункты, как правило, возглавляют список заказываемых вещей. Но я достаю и тысячи других вещей для людей, которые проводят здесь время, и некоторые из их заказов не являют собой ничего противозаконного. Они вполне легальные, но просто труднодоступны в том месте, куда их отправляют для наказания. Был один забавный тип, который изнасиловал маленькую девочку и показывал свои мужские достоинства дюжинам остальных. Так вот, я достал для него три кусочка розового мрамора Вермонта. И он сделал три маленькие чудесные скульптурки: младенец, мальчик лет двенадцати и бородатый молодой человек. Парень назвал свои произведения «Три возраста Иисуса», и теперь они украшают гостиную губернатора штата.

А вот имя, которое вы должны были бы помнить хорошо, если вы жили на севере – Роберт Алан Коут. В 1951 году он попытался ограбить Первый Государственный Банк. Его затея вылилась в кровавую бойню – в итоге шесть трупов. Два из них – члены банды, три – посетители, а один – молодой коп, который засунул нос в помещение банка очень не вовремя и получил свою пулю. У Коута была коллекция пенни. Вообще-то говоря, они запретили ему держать коллекцию в тюрьме, но с помощью матушки одного славного малого, который работает шофером и обслуживает нашу прачечную, я смог ему помочь. Я сказал ему: «Бобби, ты должен быть совсем чокнутым, чтобы держать коллекцию монет в каменном мешке, забитом ворами и мошенниками». Он взглянул на меня, улыбнулся, и сказал, что знает, как хранить свое добро. «Все будет в сохранности, – сказал он, – уж за это можешь не беспокоиться». Так оно и вышло. Бобби Коут умер в 1967, но его коллекция не была обнаружена тюремным начальством.

Я доставал шоколад для народа на день Святого Валентина. Я ухитрялся добывать молочные коктейли, которые подают в «МакДональдсе», для абсолютно чокнутого ирландца по имени Меллей. Я даже организовал ночной показ фильмов «Огромная пасть» и «Дьявол в мисс Джонс» для двадцати мужиков, которые скинулись, чтобы заплатить за сеанс… хотя после этого я отдыхал где-то с неделю в одиночке. Ну да ладно, не беда. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Я доставал политические книги и книги о сексе, и неоднократно пожизненно заключенные и отбывающие длительный срок умоляли добыть трусики своей жены или подружки… и я полагаю, вы догадываетесь, что эти парни делали долгими тюремными ночами, когда время тянется бесконечно медленно. Я не делаю все это за «спасибо», а иногда цена довольно высока. Но я не стал бы стараться и только ради денег – что значат деньги здесь? Я не смогу купить «Кадиллак» или слетать на Ямайку. Пожалуй, я оказываю все эти услуги для того же, для чего хороший мясник всегда присылает вам самое свежее мясо: я заработал себе репутацию и хочу ее поддерживать. Я не занимаюсь только двумя вещами: оружием и сильными наркотиками. Я не хочу помогать убивать ближнего своего. Достаточно с меня убийств, сыт по горло.

Да, я человек дела. И когда Энди Дюфрейн подошел ко мне в 1949 и спросил, нельзя ли добыть ему Риту Хейворт, я ответил: «Нет проблем!».

Тюрьма – особый топос, имеющий собственный уникальный дискурс. Наиболее очевидно это в отношении России. Эта страна – сплошная зона. Здесь тебе порвут фуфло за то, что читаешь книги или носишь очки. Тут тебя натянут на хрящ любви по любой причине, нагнут в толкан и опомоят: будут дрочить и ссать на твои лицо и зад. В России влачат гнусное существование стада терпил и чертей, а кто не мент, тот блатной. Лучше бы этой страны не было, но тогда, вряд ли бы появились на свет замечательные наблюдения Вячеслава Андреевича Майера. Развлеки, почешежопь себя, читая эти заметки.

«Обывателей Сибири лет десять тому назад очень развлек случай с одним каннибалом из Таджикистана, который людоедством боролся много десятков лет с несправедливостью, завлекая и ‘пожирая’, точнее, скармливая другим, ментов-пенсионеров всесоюзного значения, разных орденоносцев и заслуженных работников, у которых самих руки по локти в крови. Слыл очень добрым и гостеприимным человеком. Весной и осенью ездил в сибирские и дальневосточные города, где торговал фруктами и пряностями, а также другими домашними изделиями.

Отличался редчайшей способностью определять в покупателях бывших чекистов, энкэвэдэшников и эмвэдэшников, с ними знакомился так, что они принимали его за своего, бывшего соратника по лагерной и прочей службе.

Из пенсионеров всесоюзного значения изготовлял твердокопченые колбасы – сервелат, салями, имея для этого в саду коптильню. Бывало, закатывал и тушенку под вид кроличьей с лавровым листом и перцем-горошком. Обвалочные кости и лысые головы ментоед использовал как топливо. Людоеды в отличие от писак на тему людоедения, знают, как и охотники-таежники, что кости хорошо горят, долго держат тепло и рассыпаются в чистейший пепел, коим хорошо чистить посуду. Одежду раздавал нищим на вокзалах. Лично изделия из ментов не потреблял, а колбасы и тушенку увозил в Сибирь, продавая в местах расположения лагерей охранникам, которые в драку раскупали и облизывались.»

«Уголовник не относится к категории людей, хотя внешне на них похож. Он ближе к трупам и мумиям, но в отличие от них находится в движении, то есть ‘живет’. Живет так, как живут черви и амебы, поглощая и выбрасывая. Это чучелизированный человек, то бишь, выпотрошенный от всего – души, тела, эмоций.

Так на практике прошедшие сквозь зоны почти все становятся людьми ненормальными, чучеками. Поведение их постепенно трансформируется, упрощается, соответствует стойловому содержанию. Заболевает человек тюремной шизофренией. Речь избавляется от придаточных и распространенных предложений, слова становятся малоосмысленными. Новый набор слов по фене – языку изобилует шизофреническими окончаниями на ‘як’, ‘ак’ – вторяк, первак, ништяк, долняк, голяк, близняк, коммуняк, блатняк, партак. Распространенный набор слов, заменяющих описание, – вкоцан (хорошо одет), бикса (стоящая, симпатичная девушка), гонит (думает о своем деле), крыша поехала, шифер сыпется (человек сходит с ума) и т. д.

Зэк-чучек вступает в половые отношения со всем тем, что движется, течет и изменяется. Насилуют трупы людей и животных; у забредших в зоны собак и кошек выдергивают зубы и приучают сосать и лизать члены, их также насилуют. Подковы лошадей приваривают к сплошному листу железа, и весь отряд блаженствует в дикой сексуальной вакханалии. Используют насекомых – мух, тараканов, шмелей, вшей, клопов, мокриц, муравьев, мошек, червей. Как? На глянцпенис надевают резиновый манжет и его заполняют водой, на не залитую часть пускают насекомых, которые бегают, кусают, раздражая член до эрекции. На это действо собираются любители посмотреть ‘летающий секс’. Поражаешься знанию энтомологии зэками. Домашние мухи редко используются для такого секса, больше подходят осенние, полевые, которых называют жигалками. Они, в отличие от домашних, кусают так же, как и мошки. У летающих мух, жуков отрывают крылья, чтобы не улетели и были злее. Насилуют птиц, мышей, ящериц и змеек; птиц надевают на хрящ любви, а мышек, ящериц и змей потехи ради вставляют в фуфло пидорам. Очень смешно. Видения Иеронимуса Босха бледнеют перед этой чучекской секс-фантазией. Из мяса, сала, резиновых перчаток изготовляются женские половые органы.

Считается в зэковской среде, что переспав с чушкой, избавишься от венерических болезней, полученных от пидоров и блядей. Свиньям такие ухажеры нравятся, они прибавляют в весе и всегда находятся в прекрасном настроении.»

«Зона травмирует человека до основания. Мучительно наблюдать за истощенными людьми, впавшими в жор. Это такое разрушение психики, когда хочется есть, есть, есть – без конца и без начала. Всегда. Жор от слова жрать. Жорный чучек ест все подряд – плесневелый хлеб соседа, протухший маргарин, промасленную бумагу, все, что является съестным или когда было им. Блатные бросают ему свиную шкурку от сала, которой они драили сапоги, она черная, грязная, пыльная. Жорный ее съест. Мужики и блатные еще в состоянии сдержать себя, не впадать в жор. Молодые крепятся. Старики, инвалиды, алкоголики – все в жоре. Черти копаются в мусорных свалках, ищут рыбьи головки от хамсы и кильки, разваренные кости, очистки, выброшенные жабры океанических рыб. Из них варят суп, пьют это вонючее грязное месиво. Им, вроде, и ничего не делается. На то они и черти. Чертей сразу видно – они обмусоленные, одежда в подтеках, облитая помойным супом. От них на расстоянии несет падалью. В их чайниках всегда тысячу раз прокипяченый чайный заварной мусор. Чай такой коричнево-черный, употребление его приводит к отеку ног, они становятся грузными, слоновыми, рыхлыми. Меняется походка, черти не ходят, а передвигаются, раны на их теле не зарубцовываются, они всегда гнойные, открытые. Летом на этих ранах всегда, когда черти спят, сидят мухи. Черти их не чувствуют, кажется, что даже довольны тем, что вызывают интерес у мух. И летают такие жирные мухи по казарме, от одного вида которых наступает тошнота, пропадает аппетит. Черт всегда просит, просит глазами, упершись взглядом в еду, просит отдать ему баночку от консервов минтая: ‘Не выбрасывайте, она мне сгодится’. Черт ее оближет, пальцем грязным впитает оставшиеся жиринки. Черту все можно. Он не кушает, а хавает, то есть глотает, набивает ненасытную утробу. Он умоляюще просит объедки, выпивает пролитое на оцинкованный стол, сгребая сначала в ладони. Черт всегда в жоре. Жор даже на воле не проходит. Идет человек по улице и подбирает все съестное, кладет в карманы, в сумочки. Он, жорный, копается в мусорных корзинах, слизывает сладкое с конфетных бумажек вместе с оставшимися слюнями и плевками.»

«Ни самый ученый специалист по выдумыванию мучений в Древнем Китае, ни самый законченный садист-изувер не в состоянии перещеголять выдумки участников разборки. Виновного привезут в лес и привяжут ноги к согнутым верхушкам берез, которые разорвут человека на части, подвесят за ребра, позвоночник, лопатки на сучья, вскрыв живот; посадят на кол-лом, воткнутый в муравейник – человек погибнет за неделю. Вольют ртуть в желудок и гибель от отравления неизбежна – медицина будет бессильна. Втолкнут в металлическую бочку от солярки, руки и ноги просунут в пробитые отверстия и, закопав в землю, зальют бочку экскрементами. Четвертуют на пробензиненной плахе, приковав обручами-скобами к ней грудь, туловище, руки и ноги, а затем привяжут к машинам и по сигналу вырвут в мгновение руки и ноги, да так, что плаха в воздухе повиснет: крик глушится машинными выхлопами. Останки – плаху с еще живым человеком-корягой, руки и ноги сожгут тут же.

В городах растворяют соляной кислотой в ваннах. В Шелехово на алюминиевом заводе были случаи, когда вталкивали в электролизные камеры – один сизый дымок и табачный запах оставался от бывшего господина Вселенной… Могут запечь, зажарить в собственном соку – свяжут, обмотают веревками, обмажут глиной, и… кладут под костер. Это одна из самых мучительных смертей. Легким исходом считается, когда просто убивают, растворяют в кислотах, сжигают, варят. Обычно перед этим над жертвой изголяются и глумятся, вымещая всю дикость на коллегах-соратниках, нарушивших воровской закон. Чучек правит суд над зэком, применяя свой, воровской кодекс. Во время разборок в районах Тюменского Севера человека загоняют в манессмановские нефтегазовые трубы. Известны случаи, когда, проползая десятки километров по трубам, лежащим в вечной мерзлоте тундр, содрав все ткани на руках, ногах, спине, лице зэк оставался живым, на всю жизнь приобретая страшное психическое заболевание – боязнь закрытости, темноты, металла, ржавчины – закрытых помещений, посуды, окон.

Изверги в Омске, Новосибирске, Хабаровске помещают человека в вентиляционные шахты кинотеатров – сильные воздушные потоки за несколько дней иссушают связанного человека, превращая его в высохшую мумию. Крик не поможет, музыкальное сопровождение фильмов, и шум вентиляторов заглушают стоны погибающих в муках.

Сажают с обнаженным задом в небольшую бочку с голодными крысами, которые через сутки вылезут через живот; мучительна смерть утоплением в горячем парафине или живое захоронение в пластиковом мешке под могильной плитой на старом кладбище. Морозят руки, ноги и на глазах живого человека их отпиливают металлической ножовкой, заставляя обрубок танцевать; зажимают голову тисками, вставляют в прессы, превращая в лепешку, выбрасывают с вертолетов, кладут в рамы, распиливая по частям вместе с бревном; опускают в бетонную смесь площадным вибратором, в лесных зонах Красноярского края на человека валят штабель леса.»

«Многие люди, как ни крутись, воры. Один увел, отбил жену у другого. Как назовешь это явление? Конечно, воровство. Правда, ему нашли другое, поэтическое определение: любовь. Они, дескать, друг для друга созданы. Воровство, осуществляемое повседневно и ежечасно – известное воплощение идеи равенства. Справедливо же – попользовался, отдай другому. Бывает, что и воры отдают что-либо даром, как бы возвышаясь над хозяйкой их души – собственностью. Ни одна профессия не требует такой специализации, как воровство: есть ‘трупники’, занимающиеся изъятием золотых коронок в моргах, ‘корабельные крысы’ – те, кто пасет плавсостав, ‘рэкетиры’ – вымогатели у удачливых кооператоров и дельцов, ‘вооружейники’ – воруют оружие у заводской охраны, в милицейских отделениях. Специализация воровского мира тесно связана со спросом. Требуются иконы – жди грабиловки церквей, монастырей, музеев. Постоянный спрос на мясные продукты заставляет обматываться колбасой мясокомбинатчиков, прижимать к сердцу вырезку вместо грудей и надевать протезные ягодицы из фарша. В продажный вес что угодно можно вогнать – соленую кровяную грязь, перемолотые кости, истертую в порошок щетину. Нарастить вес в сыре и масле можно парафином и туалетной бумагой, в меде – сахарином и сахаром, в коньяке – спиртом, в марганцовке крашенным.

Кидалы – особые воры и это явление отражает новую, более развитую стадию воровства на пути к всеобщему. Начало его – годы Гражданской войны. До этого Россия славилась обманными манипуляциями нищих-’калунов’, которые брали на выкуп больных, калеченных детей и с ними бродили по дорогам и селам, прося милостыню. Иногда для этой цели калечили детей и носили уже мертвых. Кидальство – специфический обман: ‘обернутая материалом чурочка’ делается похожей на ребенка и с ее помощью собирается подаяние, ‘ребенок’ при этом ‘сосет грудь’ – легко и удобно, обошел поезд и выкинул в окно. Само понятие ‘кидальщик’ идет от продавцов семечек и табака, которые тренированным закидом в карман ссыпали не стакан, как положено, а четверть его. Лузгайте, граждане, курите на здоровье! Химичит – значит кидает. Ушлые все пошли, друг друга норовят обмануть. Посмотри, продает чистый, крупный картофель. Покупай. Но он собран с полей, расположенных вокруг хим-олово-свинцовых комбинатов. Для себя продавец там не сажает, это для продажи – гостевой.»

«Люди пьют все, что течет, движется, переливается, мажется, красится, нюхается, тянется, слюнявится, прилипает к телу, губам, ушам; все, что грызется, переваливается на языке, смакуется; все, в чем есть градусы – любые: спиртные, эфирные, кислотные; все, из чего идет балдеж, кайф, цимус, выход в себя и из себя, а так же от всего – ментов, людей, матерей, друзей, корешей; творят спирт из всего – томатной и сапожной пасты, из овощных и рыбных консервов, соков и ростков бамбука; известкуют овес, рожь, ячмень в молочных бидонах и спирт готов – одуряйся, мочись, балдей. Спирт есть везде, даже во вшах, ежели их собрать и перегнать, получится вшивая настойка, пот от которой уничтожит всех живущих на теле и одежде вшей. Спирт есть во всем живом, мертвом, гнилом, здоровом и радостном. Только уметь надо его добыть, выгнать. Хорош спирт из экскрементов, что гонят китайцы, прекрасен хмель из молока, что делают буряты, похож на спирт настой из грибов, что пьют коряки, эвены, ороки, орочи. В этом случае лучше всего пить вторяк после перегонки телом, то есть мочеиспускания этих чудаков. Пьют люди крем сапожный, намазав на кусок хлеба, и откусывая куски, где спирт впитается в мякоть; тянут клей, проболтав его в ведре размочаленным обрубком палки, укрепленной на сверлильном станке; не подыхают, глотая гидролизный спирт в Зиме, Тулуне, Бирюсинке и прочих пунктах. Ты, небось, не знаешь, что человек так пропитывается спиртом, что самовозгорается ‘синим пламенем’ и горит тихо, не делая пожара. Горит, горит и не догорают только рожки да ножки, черепные коробушки, ботинки ЧТЗ и ‘Скороход’, а также втулки-бобушки в половых органах. Хорошо горят, сам видел, как полыхают полные, крикливые и беззубые бабы.»

«Коллективные формы зэковского онанизма распространены широко и повсеместно и называются сеансами. Онанируют большинство зэков, ‘восхищаясь’ актрисами, теле-аэробикой, фильмами, разглядывая журналы, читая сексуальные описания в художественных произведениях. Они устраивают подглядывания за женщинами-вольняшками в туалетах, в школьных классах, забираясь под лестницы, наблюдают за сношениями с педерастами. В Пятой новосибирской зоне, расположенной в густонаселенном районе города, по тайной договоренности с зэками за плату женщины и даже девушки в оговоренное время выходят обнаженными на балконы. При помощи особых переносных эркеров-зеркал в зоне ловится их отражение. Женщины при этом, как в половых плясках зулусов и бушменов, совершают сексуально-пригласительные движения, играют с партнершами, вступают в половое общение с любовниками. Такой ‘балконный стриптиз’ смотрят десятки зэков, при этом онанируют – ‘плывут’ по зоновской терминологии.

В тюрьмах Омска, Иркутска, Новосибирска часто в камерах выбирают генсека параши – генерального секретаря камерного унитаза. Генсек параши всецело отвечает за толкан. Генсеков при этом доводят до состояния ‘шифер сыпется с крыши’, до сумасшествия. Каждый идущий на парашу по большой и малой нужде обязан у генсека взять разрешение, то есть спросить по полной форме: ‘Товарищ генеральный секретарь параши, можно мне посетить парашу?’, Генсек должен ответить полно: ‘Пожалуйста, посетите мою парашу’. Уходя с параши, посетитель спрашивает: ‘Товарищ генеральный секретарь параши, можно мне покинуть парашу?’ Генсек обязан ответить: ‘Спасибо, пожалуйста, покиньте мою парашу’. И так отвечать каждому. Если в камере десять-пятнадцать человек, можно генсеку и поспать ночью пару часиков. А как быть, ежели в камере сто – сто двадцать человек? Вы скажете, что можно и не отвечать. Попробуйте не ответить, за вами следят – в случае уклонения от ответа избивают, душат, помоят. Тяжело таким генсекам.»

«В уголовном мире известно, что банды, группы, шайки, кодлы, в которых задействованы дамы, отличаются особой изощренностью и коварством. Такие Зойки-Золотые ручки, попадая в женские зоны, превращают их в кромешный ад. Сохраняется все, присущие мужчинам группы зэков, точнее зэчек: паханы здесь именуются блатнячками, мужики – работнячками, черти – помойницами, педерасты – ковырялками-лизалками. Каждая блатнячка – кобел имеет на подхвате одну или несколько ковырялок, то есть свой гарем, члены которого обслуживают кобла – варят ей чай, стирают белье, достают продукты, услаждают лесбийскую страсть.

Пахан-кобел, окруженный девочками, настоящий вампир – зависимость помойниц и ковырялок от ее прихотей не знает границ – они даже обязаны менструальные выделения вылизывать, пятки чесать, в груди играть и развлекать ее сеансами от журнальных рассматриваний мужчин до собственного показа. Коблы все время пребывают в ревности и любовных разборках и выдумывают наказания. Одно из самых легких – запрещение говорить с провинившейся ковырялкой и обязанность всеми способами ее ущемлять. Запомоенные ковырялки – ворох лохмотьев, обгаженных, обляпанных. Выход из подобного состояния для падших почти невозможен, так как в женских зонах затруднен переход из-за их разбросанности. Зоновские врачи говорят, что избитого до синевы мужика можно встретить редко, а женщины уродуют женщин до полной синевы, избивая для начала мокрыми полотенцами и валенками, заполненными тяжелыми предметами. Бывает, насильно надевают на голое тело мокрую маломерную рубашку, которая ссыхаясь, со страшной болью корежит грудную клетку. Редко кто из женщин, пройдя зонный ад, может стать женой или матерью.»

Придя в отчаяние и от любви и от целомудрия, я, наконец, решил, что мне еще остается разврат – он прекрасно заменяет любовь, прекращает насмешки людей, водворяет молчание, а главное, дарует бессмертие. Когда ты, еще не потеряв ясности ума, лежишь поздно ночью меж двух проституток, начисто исчерпав вожделение, надежда, знаете ли, уже не мучает тебя – воображаешь, что отныне и впредь, на все времена, в жизни твоей воцарится холодный рассудок, а все страдания навеки канут в прошлое. В известном смысле я всегда погрязал в разврате, никогда не переставая при этом мечтать о бессмертии. Это было свойственно моей натуре и вытекало также из великой моей любви к самому себе, о которой я уже неоднократно говорил вам. Да я просто умирал от жажды бессмертия. Я слишком любил себя и, разумеется, желал, чтобы драгоценный предмет этой любви жил вечно. Но ведь в трезвом состоянии ты, немного зная себя, не видишь достаточных оснований к тому, чтобы бессмертие было даровано какой то похотливой обезьяне, а, следовательно, надо раздобыть себе суррогаты бессмертия. Из-за того, что я жаждал вечной жизни, я и спал с проститутками и пил по ночам. Утром, разумеется, у меня было горько во рту, как оно и подобает смертному. Но долгие часы я реял в небесах. Уж не знаю, как и признаться, я все еще с умилением вспоминаю о некоторых ночах, когда я ходил в подозрительный кабак, поджидая подвизавшуюся там танцовщицу, даровавшую мне свои милости; во славу ее я даже подрался однажды вечером с неким хвастливым щенком. Каждую ночь я трепал языком у стойки бара в этом злачном месте, освещенном багряными огнями и пропитанном пылью, врал, как зубодер на ярмарке, и пил, пил. Дождавшись зари, я попадал, наконец, в вечно не застланную постель моей принцессы, которая машинально предавалась любовным утехам и сразу же засыпала. Потихоньку занимался день, озаряя мое крушение, а я, недвижный, возносился к небесам в лучах славы.

Алкоголь и женщины давали мне, признаюсь, единственное достойное меня облегчение. Открываю вам эту тайну, дорогой друг, не бойтесь воспользоваться ею. Вы сами тогда убедитесь, что настоящий разврат – сущий избавитель, потому что он не налагает никаких обязательств. Распутствуя, думаешь только о самом себе, поэтому то больше всего и развратничают люди, питающие великую любовь к собственной особе. Разврат – это джунгли без будущего и без прошлого, а главное, без обещаний и без немедленной кары. Места, предназначенные для него, отделены от мира. Входя туда, оставь и страх и надежду. Разговаривать там не обязательно, то, зачем пришел, можно получить и без слов, а зачастую даже и без денег – да да. Ах, позвольте уж мне, пожалуйста, воздать хвалу безвестным и позабытым женщинам, которые помогали мне тогда. Еще и до сих пор к воспоминаниям, оставшимся у меня о них, примешивается что то похожее на уважение.

«У каждого человека должно быть хобби!» — Эдвард Гин на вопрос, зачем он грабил могилы и переносил человеческие останки в хозяйственные помещения.

тебя посодют, а ты не воруй! тебя посодют, а ты не нюхай!

Древнерусская тоска – троекратное ура! Мы, гематома Алоиза Шиккльгрубера и непрерывная молитва Наташи Кампуш, – известные поклонники «сада разбегающихся тропок» и малых нарративных форм. Отдайте все ваши святыни псам, бросайте жемчуг ваш перед свиньями! Будущее за текстами, размером с твиттерное сообщение.

Написано в 1997 году Дэвидом, 32-летним умственно отсталым человеком: «Дэвид и Гитлер отправляются на планету Марс. Они видят два огненных шара и пенсильванский ясень. На них обоих надеты защитные очки. Они решают идти искупаться, но понимают, что на Марсе нет воды. Дэвид спрашивает: «Почему? У меня дома есть кока-кола». «Я не знаю», — отвечает Гитлер.

Они идут к космической ракете и отправляются в полет. Ракета крутится в воздухе и разбивается. Они видят еще больше огненных шаров и пенсильванский ясень, они оглушены. Они одни на этой планете. Тут есть только огненные шары. Они спасли из ракеты свои костюмы и снова надели их. Сейчас, в своей огнеупорной одежде, они могут пойти искупаться. Вода брызжет из их ракеты. Они собирают воду в ведра. Они переносят зонды и спутники. Их приходит навестить президент Кеннеди. Кеннеди отказывается дать им денег, так как они сломали космическую ракету. Дэвид и Гитлер рассержены. Дэвид и Гитлер видят каналы и идут к ним, но это всего лишь плоские, сухие каналы без воды. Они грустят, потому что не могут найти воду. Гитлер убивает Кеннеди из-за того, что он ненавидит его, и из-за того, что Кеннеди не принес с собой даже фляжки воды. Дэвид и Гитлер прыгают на спутник и зонд и возвращаются на Землю. Они спрашивают: «Сколько времени?». Затем они идут купить пива и говорят: «Точно, Паки». «Нет, это ты Паки».»

Уильям Сидни Портер: «Шофер закурил и нагнулся над бензобаком, посмотреть много ли осталось бензина. Покойнику было двадцать три года.»

Фредерик Браун, «Кратчайшая страшная история из когда-либо написанных»: «Последний человек на Земле сидел в комнате. В дверь постучались.»

Кевин Смит: «Кирби никогда ранее не ел пальцами.» \\ Роберт Джордан: «Небеса падают на Землю. Подробнее в одиннадцать.» \\ Уильям Гибсон: «Буш сказал правду. Ад замер.» \\ Говард Уолдроп: «Отныне ваш дом принадлежит мне: мягкая революция.» \\ Маргарет Этвуд: «Части тел пропали без вести, зато доктор купил себе яхту.» \\ Брюс Стерлинг: «Это слишком дорого! Остаемся людьми!»

Знаете, что я больше всего люблю в телевидении? Плохие новости. Плохие новости, бедствия, несчастные случаи и катастрофы. Я жажду взрывов и пожаров. Я хочу видеть, как всё взрывается, как вокруг летают тела. Мне плевать на государственный бюджет. Мне плевать, как идут переговоры. Я не хочу знать, в какой стране сейчас ёбаный Папа. Но покажите мне больницу в огне и инвалидов на костылях, прыгающих с крыши — и я счастливый парень. Я хочу видеть взрыв завода по переработке нефти. Хочу видеть взрыв фабрики красок. Хочу видеть, как торнадо сносит церковь во время воскресной службы. Я хочу видеть, как парень бегает по супермаркету с автоматом, стреляя по клеркам. Я хочу видеть, как толпа убивает полицейского. Я хочу слышать о радиоактивных осадках. Я хочу знать, что фондовый рынок упал на 2000 пунктов за один день. Я хочу видеть людей под стрессом. Сирены, пламя, дым, тела, взрывы — вот это моё телевидение. Свежие могилы, рыдающие родители. Вот это моё телевидение. Я всего лишь хочу немного развлечься. Вот такой вот я человек. Знаете что мне нравится больше всего? Когда здоровые куски бетона и горящего дерева рушатся с неба, а люди бегают в панике, пытаясь увернуться. Это завораживает. Вот почему я смотрю автогонки. Это единственная причина, по которой я смотрю автогонки. Я жду аварии, чувак. Я хочу видеть машины в огне. Мне плевать на кучку задротов, наматывающих 500 миль по кругу. 500 миль по кругу? Да нихуя не впечатляет. Это детский лепет. Я хочу видеть очередного идиота с горящими волосами, бьющего себя по голове в попытках их потушить. Я хочу увидеть, как боксы взорвутся. Как машины будут кувыркаться на скорости 200 миль в час. Где же ещё я смогу поглазеть на столкновение 23 машин, не будучи тем самым идиотом? Ну а если пара машин слетит с трека и влетит в трибуны, положив с полсотни зрителей — великолепно! Хуй с ними, со зрителями. Так им и надо. Они заплатили за вход. Пусть рискуют, как и все остальные.

К нам домой часто захаживала одна знакомая моей матери, чтобы поесть и рассказать о боге. Она отличалась толщиной, грубыми манерами, обильным салом в полуседых волосах и желанием попасть в рай. Рассказывала о том, что в раю ее ждут служанки и дорогие вещи. А все что? Главное молиться боженьке и все будет. Ее слезливые глазки в истоме видели живописные картины рая. Сама она любила пожрать у нас конфеты, халву и прочие сладости. Ждала, когда моя мать придет с сумками, полными едой, и заваливалась к нам.

К слову, она была учителем по русскому языку и литературе. Считала, что я даже, если и читал «Войну и мир» Толстого, то все равно не понял. Как все-таки она любила жрать! Урывала самые вкусные куски. Ела обильно и причитала о том, что люди вокруг сволочи, и не верят в бога. Еще она думала, что ее вера самая правильная, за это в раю ее ждет богатый дом. Я был в ее доме. Это барак. Грязь везде. Провонявшие и затхлые комнаты. Кухня вся в жире. Везде воняло тухлым мясом и саками. Темные комнатенки скрывали в себе не только ее жирное тело, но и сыновей. Один из них любил выпить и пошуметь, а другой был тихий и работящий. Сама она считала, что жить в грязи полезно для веры. На уроках любила говорить на языке ангелов абракадабру (в школе ее называли Баклажанихой). Все ее слушали и смеялись, а она говорила, что это язык общения с богом. Она ходила в церковь, редко мыла свое тело, отличалось религиозным фанатизмом и особой склочностью.

Ненавижу курящих людей. Все они невыносимо воняют. Конечно, среди них есть замечательные люди. И все-таки моя ненависть к курильщикам недостаточно сильна. Многие из них помрут от рака в жестоких муках. Что может быть приятнее этого, если ты терпеть не можешь табачного дыма? Уже одна эта мысль извиняет их. Не сомневайтесь, что им уготована судьба сгнить заживо от метастаз. Они будут скулить от боли и молить бога. Я знал одного заядлого курильщика. Он был преподавателем английского языка в школе, где я учился. На переменах этот тщедушный седенький мужичок любил чадить, а на уроках мучительно кашлял. Я никогда не забуду этот жесткий кашель, что кривил его желтый от табака рот. Я желал ему смерти, так как шум кашля был неприятен мне. Однажды он пропал. Оказывается, пошел в больницу обследоваться. Увидел я его снова только через несколько месяцев. Он был в костюме цвета сливочного мороженного. Это был последний раз, когда я его видел. Его убил рак легких. Мне и сейчас это кажется закономерным и правильным. Курильщик должен умереть.

Современные люди не любят педофилов. Они считают любителей детей ужасными монстрами. Я не верю людям, тем более тем, кто имел глупость завести ребенка. Эти людишки распускают чудовищные слухи о педофилах. На самом деле педофилы нежные существа.

Когда мне было около 12 лет, я встретил одного из них. Это было душным летним днем. Он сидел в тени у дороги, прячась от яростного зноя. Недалеко текла речка. Я пошел в ее сторону в поисках прохлады. Пожилой мужчина позвал меня. Он оглянулся по сторонам. Никого кроме нас на улице не было. Его сильное татуированное тело обильно потело, а мускулистая рука мягко гладила мою слабую ручку. Он все время спрашивал у меня: девочка ли я. Дело в том, что из-за моей привлекательной внешности и длинных волос меня многие принимали за девочку. Меня это злило. Я ответил своему собеседнику, что я мальчик. Он не верил мне. Я чувствовал сладострастное волнение в его голосе и движениях. Я испугался настойчивости его ласк и сказал, что мне пора домой. Он просил меня вернуться вечером. Я догадывался о его страсти ко мне, но на свидание не пришел. Больше я его никогда не видел.

Брак необходим для слабого человека. Для успешного существования в этом мире ему нужен партнер. На такие мысли меня навел один мой знакомый. Я знал его еще со школы. Мы учились в параллельных классах. У него была фамилия Горлов, поэтому все его звали Глоткой. Он был злобным горбатым юношей. Горлов старался общаться с теми, кто не отличался особым умом и силой. Его круг общения состоял из тупиц школьников, которые еще зачем-то продолжали посещать учебу. Ради того, чтобы быть частью этой компании он терпел от них насмешки и всяческие унижения. После окончания школы я видел его дважды.

В первый раз я встретился с ним в автобусе. Он поразил меня своим жалким видом. Глотка был грязен и одет в какую-то задрипанную одежонку. Я с ним говорил недолго. На его угрюмой роже сквозь пыльную щетину читалось недовольство жизнью. Когда же он узнал, что я учусь на юриста и нигде не работаю, то его апатичная морда замерцала сильной завистью. Он же много работал на СТО. Мое презрение ко всяким трудягам только укрепилось. Расстался я с ним в презрительном молчании.

В следующий раз я Глотку не узнал. Он был опрятно одет и счастлив. У него выросло бодрое брюшко. Оно сияло довольством и сытой уверенностью в завтрашнем дне. Рыбьи глазенки на отъевшейся и чисто-выбритой ряхе встретили меня равнодушно. Я с ним не успел поговорить, так как сильно спешил на автобус. Чуть позже я узнал, что Горлов женат. Это обстоятельство объясняло все его метаморфозы.

Дорогой Ральф! Я получил твое трагическое послание, в котором ты рассказываешь о своем ужасном, невоспитанном, нюхающем клей сыне. Письмо я читал, завтракая в половине пятого утра в «Ваффл-хаус» на берегу Мобил-бей… тогда же я сделал некоторые заметки, но порядочный человек никогда не выскажет своему другу такие мысли… Поэтому я отложил твое письмо, пока не нашел возможности сосредоточиться на нем и детально проработать вопрос… И я пришел к следующему выводу: пошли этого малолетнего оболтуса в Австралию. Там мы найдем ему работу, пусть выращивает овец где-нибудь в глуши. Это исправит его или, по крайней мере, займет на некоторое время.

Англия — неподходящее место для мальчика, который хочет бить окна. Потому что в этом он прав. Он просто обязан бить окна! Каждый ребенок, который живет в Англии и не испытывает острую потребность бить окна, скорее всего, так глуп, что ему уже невозможно помочь.

Вы там, в Англии, пожинаете бурю, Ральф. С чего ты взял – может, в книжках прочитал? — что сам можешь рисовать сомнительные карикатуры на своего премьер-министра и называть ее гнусной свиньей, а твой собственный сын не возымеет желание бить окна?

Мы не владеем логикой на уровне, который позволил бы доказать такую возможность, Ральф. Такому не учат даже в Оксфорде.

Мой сын, слава Богу, спокойный и практичный мальчик, сейчас как раз заполняет заявления о приеме в Йель, Тафте, Беннингтон и другие элитные школы на Востоке. До сих пор все мои расходы на него сводились к довольно неприятной утечке десяти тысяч долларов в год. Этого было достаточно, чтобы держать его подальше от улицы и проклятых окон…

Почем сейчас окна, Ральф? В то время, когда я сам их бил, они стоили пятьдесят пять долларов за штуку — даже большие, сделанные из листового стекла, — но теперь, полагаю, цена поднялась долларов до трехсот. На самом деле, если подумать, это дешево. За один год свирепый мальчик с сильными руками может разбить около тридцати окон из листового стекла, но в итоге это будет меньше, чем мои ежегодные десять тысяч.

Правильно? Я верно посчитал? Да. Точно. Если Хуан за год разобьет тридцать больших окон, экономия составит тысячу долларов.

Так что присылай мне парня, Ральф, — вместе с чеком на десять тысяч долларов — и я превращу его в ходячую машину, приносящую прибыль.

В самом деле! Присылайте мне столько злобных маленьких английских ублюдков, сколько сможете отловить. Это будет хороший бизнес. Просто загрузите их в самолет – с каждым должен быть чек на десять тонн — и после этого вы сможете со спокойной совестью вернуться к вашему грязному деструктивному бизнесу.

Ваш премьер-министр — действительно гнусная свинья Ральф, и вам следует колотить ее, как боксерскую грушу. Haрисуй страшные карикатуры на эту суку и продай их за xopoшие деньги «Times» или «Private Eye». Только потом не беги ко мне с рыданиями, если у твоего собственного сына возникнет мысль разбить парочку окон.

Ты когда-нибудь разбивал кирпичом большое окно из листового стекла, Ральф? Чертовски красивый звук, а люди внутри помещения начинают бегать, как крысы во время пожара. Это весело, Ральф, за это не жалко любых денег.

Как ты думаешь, чем мы занимались все эти годы? Ты думаешь, тебе платили за твое дебильное искусство? Нет, Ральф. Тебе платили за разбитые окна. Это занятие — само по себе уже искусство. Фокус в том, чтобы получать за него деньги.

Что? Алло? Ральф, ты меня слышишь? Ты, сопливый, лицемерный ублюдок! Если бы у твоего сына были твои инстинкты, он бы застрелил премьер-министра вместо того, чтобы всего-навсего бить окна.

Ты к этому готов? Как ты себя будешь чувствовать, когда проснешься однажды утром у себя в Олд-Луз-корт и включишь свой телевизор как раз во время передачи новостей, в которой сообщат, что премьер-министр убита выстрелом в горло на Пикадилли… а через некоторое время какой-нибудь раздолбай из Би-би-си покажет эксклюзивные снимки грязного урода, который в нее стрелял, и ты увидишь, что это — твой собственный сын?

Подумай об этом, Ральф. И не беспокой меня больше своими пустяковыми проблемами. Просто пришли парня ко мне. Я сломаю его дух на земляных работах, а потом, когда истечет срок его разрешения на пребывание в США, мы отправим его в Австралию. А через пять лет ты получишь приглашение на свадьбу с овечьего ранчо в Перте…

Довольно об этом, Ральф. У нас есть свои проблемы. Обращайся с детьми как с телевизором. Если с ними что-то не в порядке, тресни их между глаз большим ботинком с резиновой подметкой.

Как насчет здравого смысла? Что-то неправильно? Нет. Не думаю. Сегодня — окна, завтра — сюжет Би-би-си. Держи это в голове, и ты не ошибешься. Просто присылай мальчиков и чеки…

Надеюсь, ты понимаешь мою мысль. Что будет, если все увидят по телевизору, как сын известного английского художника с дымящимся пистолетом в руках стоит рядом с дергающимся в конвульсиях телом премьер-министра?

Потом от этого не убежишь и не спрячешься, Ральф. Так что если ты допускаешь возможность такого поворота, все, что я могу тебе посоветовать, — запастись виски и кодеином. Это поможет тебе перенести потрясение, когда твой спятивший от клея малолетний наркоман, в конце концов, сделает свое дело…

Реакция общества на убийство премьера станет кошмаром. Но не волнуйся — за тобой будут стоять твои друзья. Я сяду на один из рейсов, следующих из Денвера через Северный полюс, и через восемь часов буду у тебя. Нам придется собрать гигантскую пресс-конференцию в… холле отеля «Браунс».

Ничего не говори, пока я туда не доберусь. Даже не признавай родственную связь с мальчиком. Молчи! С прессой буду говорить я — ведь это, в конце концов, моя профессия.

Твой старый друг, ХСТ

P.S. Боже мой, Ральф, я вспомнил, что оговорился, когда сказал, что десяти тысяч хватит, чтобы покрыть расходы на маленького кровожадного ублюдка. Нет. Давай договоримся о тридцати, Ральф. У тебя на руках — настоящий монстр. Я даже не дотронусь до него меньше, чем за тридцать тысяч.
21 апреля 1986 года

Правила жизни: Геннадий Канищенко

Учитель биологии, 54 года, Могилёв

Я бы точно просрал свой открытый урок — мой лучший урок в прошлом году, если бы не моя ученица Катя, с которой я спал тогда. Георгий Соколов (специалист в районе Могилева. — Esquire) подошёл ко мне в кабаке в пять утра и спросил, смогу ли я засадить Кате перед комиссией. Строго говоря, я послал его на хуй. А потом позвонил Кате и рассказал об этом. «Знаешь, что, — сказала она. — А давай».

Когда я лежал в психушке, главврач дал мне совет, которым я часто пользуюсь. Он сказал: «Прежде чем трахаться с пятнадцатилетней ученицей, подумай, сможешь ли ты из этого выбраться». Хорошая мораль для нашего времени. Этот совет принес мне много пользы.

В школьном туалете я ссу довольно редко. Я почти всегда ссу на заднем дворе школы или в кабинете физики, потому что мне нравится ссать на чужой собственности.

Да, знаю, я выгляжу как сраный отморозок. Но у меня одна нога короче другой, и мне тут недавно сказали, что если я не начну все выравнивать, меня ждут большие проблемы в жизни.

Я уж лучше поговорю с пидором, чем с коллегой-учителем.

Жирный, короткий, грязный ублюдок. Что еще можно про меня сказать? Ничего!

Все меняется. Раньше биологию преподавали не больше 20 ребят — Боря Вайсбейн, Дима Марфин, я, еще парочка, и все. А сегодня любой думает, что может быть учителем биологии.

Я не люблю, когда люди, измеряя пенис, считают и яйца. Ненавижу это жульничество!

Я не Владимир Мулявин.

По материалам журнала «Эсквайр».

Рецензия

Тёлка трахает бомжа, а потом ссыт на него

Режиссёр: Чаки Трихорн. В ролях: Ванилла Шарло, Рэкс Луговски. Продолжительность: 120 мин. Возрастное ограничение: до 21 года.

Все всегда и везде хоть раз мечтали видеть жизнь сказкой. «Тёлка трахает бомжа, а потом ссыт на него» — та самая мимолетная сказка. Теплая, мягкая, искренняя, нежная и удивительно настоящая.

Кинокартина порадует любителей вдумчивого, красивого, доброго кино. Здесь нет динамичного сюжета, нет непредсказуемых резких поворотов. Но, ощутив сначала эту неуютную «непривычность», вскоре пропитываешься атмосферой этого фильма, его скрытным молчанием, пронизывающими душу простыми фразами.

Кинокартина завораживает какой-то чистотой и наивностью, в ней нет ни тени сарказма или цинизма.

Здесь красота, которая есть в каждом моменте — в развевающихся на ветру волосах главной героини, в пересекающихся взглядах, в руках, робко тянущихся навстречу друг другу. Красота в морском шторме, в необычном человеке с собакой, у которых «одинаковая походка». Во внутренних диалогах героя с самим собой и в музыке, которая так гармонично связана с картиной, что кажется неотделимой. И конечно же добрая, светлая музыка, знакомая нам с юности.

Это восхитительная картина, дарящая вдохновение и легкую светлую грусть.

По материалам сайта «Кинопоиск».

О Юре

На Юрия Куклачёва насрал снегирь. Но улыбка любимца детей осталась на прежнем месте, и привычный огонёк не погас в добрых глазах.

юрий куклачев да школа доброты by 04_

Дерьмо (быль)

Я проснулся около четырёх часов утра. Шаркая тапочками подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. Взял с нижней полки пакет с дерьмом, купленный накануне и осторожно раскрыл по верхнему шву. В лицо ударило зловоние и смрад. Я заглянул внутрь — мерзкая коричневая жижа хлюпала внутри пакета.

Промелькнула догадка. Я посмотрел на дно пакета — точно: срок годности истёк три дня тому назад. Я опешил, но идти ругаться в гипермаркет не было сил. Поставив пакет обратно в холодильник, я отправился спать.

До работы оставалось четыре часа.

Волшебные игрушки

Неслышно ступая приходит ночь. Тебя укутывают гирлянды красочных волшебных снов. Далеко-далеко загораются прохладные огоньки звёзд. Ты спишь, тихонечко посапывая носом. Тебе улыбается похожая на большой надкушенный кусок сыра луна.

А в это время твои игрушки оживают.

Вот бежит важная Анальная пробка, выполненная в виде лисьего хвоста, она опаздывает в магазин, чтобы купить своему супругу — Искусственному анусу, изготовленному из мягких эластичных материалов, свежих булочек к чаю.

А вот катятся шустрые сорванцы и озорники Вагинальные шарики из пластика. По их хитрым глазам видно, что ребята уже где-то набедокурили.

А кто же это? Это не спеша прогуливаются надувные красавицы Секс-куклы. Среди них твоя любимица — латексная кукла Анжела. Анжеле скучно и она с нетерпением ждёт утра, чтобы начать играть с тобой.

На этой полке кто-то тяжело вздыхает. Это тётушка Вакуумная помпа. Она очень устала за день, стимулируя пещеристые тела, и теперь вышла посидеть на скамье перед своим маленьким домиком. У неё трудная работа, и все прохожие почтительно кивают ей, приветствуя.

Но где же самая уважаемая игрушка? Где же строгий Дядюшка Страпон из силиконового геля? А Дядюшка Страпон распрягает свою игрушечную лошадь, поблескивая на Солнце своей новенькой кожаной сбруей. Строгий, но добрый, он с прищуром смотрит на молодые игрушки, не позволяя им расшалиться.

Но вот приходит утро и игрушки разбегаются по своим коробкам. А ты просыпаешься, вскакиваешь с постели и бежишь вниз, к завтраку, на встречу новому дню. Тебя ждёт внизу бенто-ланч.

Хендгам

Рано или поздно ты вырастешь из бесформенных синих туфель и капроновой комбинации старшей сестры. А строгая и красивая мама оценит твой мужественный взгляд и светлые вьющиеся усики a la Louis XIV. Перед тобой раскроется удивительный книжный мир, полный алкоголей, мулаток и удовольствий.

Но, всё равно, ты станешь бесформенным резиновым хендгамом-милиционером на основе кремнийорганического полимера. Тебе дадут красивый пакет из крафт-бумаги, куда ты положишь свой миниатюрный мозг, а взамен подарят много «Южного Бутово» и «Школы» , очень много.

Ты перестанешь быть токсичным, у тебя исчезнет запах и вкус, ты перестанешь прилипать к рукам и пачкаться, ты станешь удобным для всех хендгамом-милиционером. Мягким и приятным на ощупь.

Ты станешь одним из самых удивительных людей — жидких и твёрдых одновременно. Иногда ты будешь проявлять свои сверхчеловеческие способности и вести себя подобно жидкости: капать, растекаться и превращаться в лужицу на паркетном полу. А иногда (не часто) ты будешь становится похожим на твёрдое тело, и тобой будут забивать гвозди.

Ты будешь самым хорошим, самым мягким, самым жидким, самым легко заменимым.

После карнавала

Подойди к куче дерьма, отсчитай от неё двадцать шагов — ты увидишь вторую кучу дерьма. Отсчитай от второй кучи пятнадцать шагов и жди меня.

Патриарх моей мечты

Ему 63, а мне 17. И мне хорошо с ним. Я не стесняюсь его. Он мой, он только мой. Забавный, смешной и самый близкий человечек. С ним хорошо, с ним я всегда чувствую себя, как дома.

С ним хорошо. Если мы не вместе, я могу позвонить ему в два часа ночи, чтобы просто задать глупый вопрос и услышать его негромкий голос. «Помнишь, какого цвета была рубашка у Джулса в „Криминальном чтиве“?» — сначала он что-то недовольно бормочет, а потом я слышу как он улыбается в родные пушистые усы. — «Голубая? Где ты?». И мы снова близко. Я в солнечном Гоа, он в заснеженной Москве.

Если мы вместе, он встаёт раньше меня и готовит завтрак, слушая свою любимую Бъёрк, слегка пританцовывая в такт пульсирующего ритма. Сегодня брусничный смузи и шоколадные маффины с банановым кремом. Подходит ближе, нежно касается седой бородой. Доброе утро. Мне хорошо с ним.

Я знаю, сказка не будет длится вечно. Когда-нибудь мы разлетимся, словно большие и красивые тропические птицы. Но ни один день, ни одна минута времени проведённого с ним не исчезнут без следа из моей памяти.

Я хочу

Я хочу, чтобы я умер, а она жила вечно.

Палиндром

Самый загадочный в мире палиндром:

Тебе не стать бразильским королём.

На протяжении более чем восьмидесяти лет его существования (изобретение традиционно приписывается Вирджинии Вульф) ни один человек не смог прочитать его одинаково в обоих направлениях ни на одном из известных науке языков.

Каждые два года, во второе воскресенье января в валлийском городке Бри́дженде проводятся Гламорга́нские чтения знаменитого палиндрома.

Блендер счастья

Первые упоминания о блендере счастья относятся к 1976 году, когда житель города Глиндейл в Аризоне Ричард Туско́н получил в подарок на день рождения блендер торговой марки «Зельмер». Спустя две недели он подарил его своему двоюродному брату Саймону Тускону из городка Флагстафф, и обрёл счастье, сэкономив 35 долларов.

Около полугода пылился блендер на верхней полке в гараже Саймона Тускона, пока он не нашел способ как спихнуть его. Завернув блендер в фольгу он подбросил его к дверям своего тестя Нормана То́ркуэлла в Лейк-Хавасу-Сити. И обрел счастья, впервые за шесть месяцев.

Тесть Саймона Тускона подарил блендер счастья своей слепой сестре Джине Ха́йбелл на годовщину со дня свадьба, та, угрожая ружьём, подарила его своей тётке на Рождество, которая подарила его своему пьяному мужу на День благодарения. А её супруг, в свою очередь, взяв семь заложников…

Вот так, в течение сорока лет блендер счастья торговой марки «Зельмер» побывал у, почти, трёхсот семидесяти шести людей и каждому принёс счастье в день расставания с ним. С каждым годом счастье, приносимое блендером только росло, потому что он безнадёжно старел и ржавел.

Ты слышишь шорох за окном — это блендер счастья идёт к тебе на ржавых ножках.

tumblr-r-r-r-r!
twitter-r-r-r-r!

]]> http://www.chewbakka.com/fiction/dermetfak/feed 0 http://www.chewbakka.com/fiction/leonard_cohen http://www.chewbakka.com/fiction/leonard_cohen#comments Tue, 11 Jan 2011 20:50:55 +0000 chewbakka http://www.chewbakka.com/?p=3604 Благословен ты, щит падающего. Обернутый своим паденьем, скрытый в своем падении, он отыскивает место, он вбирается в него. Я слышал, как душа моя поет за листиком, сорвал листик, но тут услышал, как поет она за пологом. Я разорвал полог, но услышал, как она поет за стеной. Я разрушил стену, как душа поет против меня. Я возвел стену снова, заштопал полог, но лист обратно посадить не смог. Я держал его в руке и слышал, как душа моя поет могуче против меня.

Мне дали бесплатного адвоката. Как прошлый раз. Молодой мудила. Белый. Красивый костюм.

Сказал, что меня взяли потому, что это общество расистское.

Инспектор по условному освобождению – старик. Лет сорок, может. Усталый белый старик. Теряет волосы на лбу. Жалкий старый костюм, даже не по размеру.

Я сказал ему, что эта девушка проезжала через парк на велосипеде. Сказала что-то оскорбительное, так что я бросил в нее бутылку. Даже не попал. Она позвала копов. Когда они появились, я был там.

Инспектор сказал, девушка говорит, что ничего мне не говорила. Я сказал ему – врет, пизда.

Инспектор ничего на это не ответил.

Девушка ехала через парк на своем красивом красном велосипеде. Даже не взглянула на меня, но я понял, что внутри она надсмехается. Я сказал ей: привет, но она проехала мимо, будто меня и не было. Налегала на руль, а жопа ее перекатывалась в воздухе, будто говорила – поцелуй меня. Я запустил в нее бутылкой. Изо всех сил. Прямо в ебанную ее башку.

Женщины так все время нaсмехаются надо мной.

Завтра я должен увидеть судью. Какого-то старика в черном костюме. На меня он даже не взглянет.

Скажу ему, я не хотел. Скажу, я очень извиняюсь за все эту историю. Много времени это не займет.

Может, они снова пошлют меня на терапию.

Как-нибудь ночью я заловлю одну из этих сук!

Парамоныч всхлипнул. Похоже было, что он просто коротко, поспешно набрал немного воздуха в горло. Это всхлипывание было его давней привычкой — им выражалось возбуждение его тонко настроенных чувств. Люди, поверхностно знакомые с Парамонычем, считали его бесчувственным подонком, тем более что внешний вид его соответствовал такому мнению. Парамоныч был высок и костист, и при этом что-то сложилось в нём неверно, не от рождения, а после, с годами, сразу можно было заметить: это злость, — будь то злобная зависть, злобная нелюдимость или просто беспричинная ненависть ко всему доброму, — изуродовала тело Парамоныча, засела внутри тела, можно выразиться, сделала себе из него скворешник, и там жила. Злость Парамоныча была хитра: она внешне не выдавала своего присутствия, и Парамоныч никогда не корчил рож, он был всегда спокоен, даже если ему специально наступали на ногу или дёргали за рукав, даже если его в открытую называли сволочью, на лице его не отражалось ничего — просто пустота, будто лицо это сделано было из камня и олицетворяло что-то абстрактное, например, убитую справедливость. Иногда у меня возникало даже сомнение: а потратил ли бы Парамоныч на меня пулю, если бы был пулемётом? Или просто молчал бы, глядя холодным дулом мне в лоб, чтобы я сдох, падло, сам собой.

Дело в том, что Парамоныч и в самом деле был гадом, земноводным подонком, атавизмом той древней эпохи, когда вся земля представляла собой бесплодную, тоскливую пустыню, и только такие неуклюжие, рогатые, ненавидящие землю гады таскались по ней, хрипя от ужаса и бешенства, разворачивая обрубками конечностей пустоту тверди и задыхаясь от отравленного кислородом воздуха. Вокруг Парамоныча зияла пустота ядовитого пространства, и люди были для него хуже всякой погани — они были небытием, злой, докучливой формой небытия. Они олицетворяли смерть.

Однако на самом деле Парамоныч не был совершенным гадом. В нём было что-то ещё более примитивное, более древнее, в нём было что-то от растения, или, скорее, от гриба. Целая сеть тоненьких, крошащих бытие корней пронизывала его, она была непонятной, чужой в его теле, эта сеть, и жила по своим законам: когда она цвела — Парамоныч дрожал и всхлипывал, когда съёживалась — трясся и сипел, ослино поматывая своей вытянутой земноводной головой.

Цвела она, когда Парамонычу попадались девочки, обыкновенные маленькие девочки, от семи до десяти лет, тогда грибница колюче прорастала, лезла куда-то ввысь, к облакам, грозясь безжалостно разорвать самого Парамоныча на старые, трухлявые куски.

Вот сейчас она как раз цвела, и Парамоныч дрожал, засунув руки в карманы брюк и привалившись плечом к вертикальному поручню у двери, чтобы не упасть, если троллейбус вдруг дёрнет. Девочка стояла у афиши цирка и рассматривала нарисованных там слонов. Слонов Парамоныч считал своими родственниками, они тоже земноводные, у них есть жабры ушей и дыхательный хобот, кроме того, они — глухие, толстокожие и безжалостные, они — огромные, какими и должны быть настоящие выродки, уродливые и злые скоты.

«Я тебе покажу слонов», — подумал Парамоныч и снова всхлипнул. Девочка была одна. Собственно, Парамоныч ехал в троллейбусе не просто так — он ехал к музыкальной школе, чтобы найти там себе хорошенькую девочку и проследить, где она живёт. Но теперь он уже не мог никуда ехать. Троллейбус тяжело полз к недалёкой остановке, на которой светились в вечерних сумерках огни журнальных ларьков, и стояла тёмная группа старух. При виде старух Парамоныч перестал всхлипывать, и лицо его потеряло выражение, снова превратившись в маску земноводного гада. Парамоныч представил себе, как из переулка выходит стадо слонов и топчет старух, беззвучно ломая их ветхие, хворостяные тела, из которых растекается по асфальту тёмная кровь, как химическая жидкость из треснувших батареек. Троллейбус увяз на перекрёстке, перед гранатовым светофором. Перед фарами троллейбуса пошли пешеходы, все с тупыми, оскаленными лицами. Лицо одной женщины было похоже на морду безволосой крысы. Сзади на Парамоныча стал кто-то напирать, кто-то стал скрестись ему в спину, и чей-то рот глухо мычал, толкая голову Парамоныча исторгаемым тягучим звуком. Но Парамоныч уже снова думал о девочке, она была в зелёной курточке, худенькая и с косой. Парамоныч всхлипнул, и стоявшая под ним, уже на ступеньках троллейбуса, женщина, которая больше всех торопилась выйти, поморщилась, полагая, что он пьян. Кожа была плохо пришита на её лице, швы виднелись из-под волос, а где-то над ухом всё расходилось дырявым углом, и в дыре той существовала только тьма.

Наконец троллейбус снова пополз, покачиваясь и хрипя от тяжести набивших его пассажиров, двери открылись даже раньше, чем перестали вращаться колёса, женщина вывалилась, шаркнув по камню, и Парамоныч вывалился вслед за ней, упал в толпу отвердевших старух, отшвырнул кого-то, кто был раза в два меньше его, в сторону, мотнулся вдоль покрытого толстым слоем грязи борта троллейбуса, с размаху ляпнулся ботинком по луже. Он совершал последовательность нужных движений, даже не думая о них, будто плясал, выбрасывая то руку, то ногу в необходимом направлении. Это был танец слона, и он вывел Парамоныча на свободный тротуар, и тогда Парамоныч поскакал, грузно, накренясь в одну сторону, тяжело ударяя ботинками в асфальт, он дрожал, вытаращив нижнюю челюсть, словно на ней росли бивни, кабаньи клыки, он дрожал и всхлипывал, перейдя в безудержный галоп, неодолимая сила швырнула его за угол дома, понесла вдоль стены, попадались обёртки и целлофановые кульки, попадались развороченные кучи опавших листьев, а впереди уже виднелась афиша, и девочка, всё ещё стояла у неё, её очаровали нелепые тени поднявшихся на тумбы слонов, я тебе покажу слонов, хрипел сам себе Парамоныч, не шевеля для этого ртом, а, только дёргая мозгами, выдавливая хрип из мозгов, я тебе покажу слонов.

Она была в туфельках, в чёрных колготках, в тёмно-серой юбке, она читала афишу, повернув лицо кверху, губы её шевелились, одной рукой она крутила завязку капюшона, вторую держала в кармане куртки. Девочка повернулась и посмотрела на Парамоныча, который уже встал позади неё, у фонарного столба, всей широтой своих огромных глаз. Взгляд её длился лишь мгновение, но за это мгновение Парамоныч понял, как хрупко существо девочки, будто нежный цветок, расцветший морозной ещё ранней весною.

Девочка отвернулась к афише. Парамоныч храпливо всхлипнул. Волосы девочки, заплетённые в косу расходились пробором, просвечивая голой кожей головы. Уши были маленькие и такие нежные, каким не бывает ничто на свете. Парамоныч мысленно заставил девочку нагнуться перед собой вперёд, коса свалилась набок, обнажая чистый и тонкий затылок. Я тебе покажу слонов, безгласно простонал Парамоныч, давясь откуда-то взявшейся слюной. Глаза его стали наливаться кровью.

Девочка повернулась и пошла по тротуару, против хода троллейбусов, растворившись в чёрной древесной тени, иногда, правда, её освещали фары проносящихся навстречу машин. Парамоныч шёл сзади неё, под самыми стенами домов, покачиваясь, как сухопутный ящер. Девочка торопилась, ведь уже было поздно, и ей, наверное, хотелось домой. Парамоныч знал, что она живёт где-нибудь неподалёку, и все жизненные соки сгустились внутри него в тяжёлую творожную массу от предчувствия конца истекающему времени. Слоны хрипло ревели в своих ямах. Слоны шарили хоботами по земле, превращая её в удушающую, ломающую ноги грязь.

Не дойдя до перекрёстка со светофорами, девочка стала переходить улицу и остановилась посередине, чтобы пропустить несколько автомобилей. Её чёрные колготки становились белыми от света фар, будто оставляя ноги голыми. Парамоныч знал, что скоро снимет с девочки колготки и посмотрит, какие у неё пальчики, и что нарисовано на вытянутых ладошках ступней. Земноводный язык его затрепетал во рту, имитируя звуки несуществующей речи. Девочка вспрыгнула на противоположный тротуар, промелькнула мимо светлых витрин гастронома и направилась к провалу двора. Парамоныч понёсся поперёк проезжей части. Его чуть не ударило мини-автобусом. В провале двора, куда вошла девочка, было тихо и темно. Девочка шла посередине пространства, обнесённого с одной стороны забором стройки, а с другой — длинной кирпичной стеной. На стене были чёрные, наглухо закрытые окна. Далеко, метрах в пятидесяти впереди, над забором горел белый фонарь, здесь же улица освещалась только прожектором, установленном на подъёмном кране, таком высоком, что прожектор можно было считать небесным светилом. Парамоныч оглянулся, и, не увидев на тёмной улице ни души, побежал вперёд.

Девочка, услышав его шаги, коротко обернулась и сразу тоже бросилась бежать. Парамоныч нагнал её прыжками и, схватив за куртку, отшвырнул в сторону, на бетонный забор. Наваливаясь на её сползающее тело, он вытащил из кармана складной нож и привычно раскрыл его пальцем.

— Ты здесь живёшь? — шёпотом спросил он её, беря рукой с ножом за волосы и нагибая лицом к земле.

— Нет, — прошептала девочка.

— А зачем ты сюда пошла? Зачем сюда пришла? — спрашивал Парамоныч, грубо хватая её свободной рукой сквозь колготки за ноги. Девочка стонала от боли и вяло вырывалась, стараясь меньше двигать головой, потому что Парамоныч цепко держал её за волосы.

Наконец он отпустил их, тяжело дыша. Девочка поползла было куда-то в сторону, но Парамоныч схватил её за плечо, дёрнул вверх и со всей силы ударил ножом в открывшуюся грудь, куда-то возле соска. Быстро вытащив, он ударил ещё раз. Девочка завизжала и задёргалась. Рука Парамоныча, которой он держал нож, намокла от её крови. Он бросил девочку на землю, посмотрел и топнул её подошвой ботинка, как копытом, в лицо, сверху, будто давил таракана. Она перестала визжать, заныла от боли. Парамоныч топнул ещё раз, целясь каблуком в висок. Тут она затихла, только продолжала немного подёргиваться на земле.

Парамоныч, всхлипывая от избытка чувств, присел рядом, вытер её юбкой лезвие ножа и пальцы державшей его руки.

— Ну что, посмотрела слонов? — спросил он девочку.

Той было так плохо, что она не могла отвечать. Парамоныч погладил волосы девочки, задрал на ней окровавленную юбку и стащил чёрные колготки за резинку, сорвал их со ступней вместе с туфельками. Ноги у девочки были тёплые. Она уже перестала вздрагивать и совсем не дышала. Парамоныч, действуя по заранее намеченному плану, осмотрел пальцы на ногах девочки и разрезал ей продольно ножом ступни. Потом он вытащил правую руку девочки из куртки, распорол ножом рукав кофточки и стал резать предплечье, от ладони к локтю. Полилась кровь. Она закрасила всю руку девочки и стала падать ей на живот, а Парамоныч, покончив с одной рукой, взялся за вторую. Работал он неспешно, поглядывая на лицо своей жертвы, закинутое назад, голова девочки валялась просто на грязной земле, и своими широко разинутыми, как у куклы, глазами, она смотрела вдоль улицы, туда, куда раньше шла.

— Ну что, посмотрела слонов? — снова спросил Парамоныч.

Впрочем, вопросом это трудно было назвать. Просто губы его бессмысленно двигались, смыкаясь и размыкаясь в определённой последовательности, а вопрошающей мысли не было. Зарезанная девочка стала мыслями Парамоныча, мало сказать, что он не мог думать ни о чём, кроме неё, он именно думал ею, её руками, глазами, губами. Может быть, для этого она была ему и нужна: чтобы думать её трупом, потому что иначе думать Парамоныч не умел. И этот процесс мышления был таким же счастьем Парамоныча, как цветение может быть счастьем дерева, при условии, что у дерева в принципе может быть какое-то своё счастье.

Мысли Парамоныча длились до тех пор, пока острие ножа не упёрлось во что-то на своём пути, при этом раздался тихий звук, словно вилка задела дно тарелки. Парамоныч сразу перестал думать и начал знать. Он знал, что это не может быть кость, но всё равно бросил нож на землю, и принялся вытряхивать из разрезанной руки девочки кровь, чтобы посмотреть, что же там такое. В свете прожектора, далёкой и пыльной электрической луны, он увидел, как тонко засветился в распоротой плоти презренный металл. Парамоныч забулькал, захрюкал и стал отирать ладонью непрерывно сочащуюся кровь, выворачивая девочке руку, чтобы разглядеть получше, хотя он уже знал, что это такое, это были золотые браслетики, тонкие, резные, с бирюзовыми камушками, надетые прямо на кость, эти наивные, трогательные украшения, какие так любят мёртвые.

— Проститутка! — слабо завыл Парамоныч, нащупав пальцами холодящие, твёрдые полоски металла. — Проститутка проклятая!

Он не мог поверить, всё существо его отказывалось поверить, что такое произошло именно с ним. Долго длилась его страшная, земноводная жизнь, ещё дольше, чем он сам помнил, но теперь ей настал конец. Так глупо, так подло. Страх, огромный, как бездонное море, покрыл Парамоныча ледяными иглами, так что он перестал быть собою, а превратился в некое подобие крупного арктического ежа. Парамоныч с ужасом ощутил, что снова думает, и при этом думает он смертью, её телом, её запахом, её сырой, космической тенью, постепенно покрывающей всё бытие. Он поднял голову и увидел саму смерть — она полетела к нему вдоль дороги, оттуда, куда смотрели широко раскрытые глаза девочки, смерть понеслась ему навстречу, как чёрный ком газет, и не ветер нёс её, а она несла с собой ветер.

— Аааа! — дико завыл Парамоныч, дрожа и закрываясь рукой.

Он знал, что проститутку встречают только раз, в самом конце жизни. И за неё надо платить собой.

Перед ударом у Парамоныча в голове осталась только одна, да и то совсем кромешная, непостижимая мысль. Зато она была огромна.

Как это ни покажется странным, слово «онанизм» на всех наречиях и во всех странах имеет один и тот же филологический корень. Когда мужчина раздражает внешние половые органы, вызывая излияние семени — мы это называем онанизмом. У женщин это половое повышение, путем раздражения руками, либо вспомогательными средствами, вызывается также искусственно и ведет к физическому удовлетворению. И те, и другие сопровождают свои действия искусственно разогреваемой фантазией, дающей воображению соответствующую картинность. У женщин этот акт проходит значительно острее, чем акт совокупления, т.е. тот акт, который сопровождается согласованным трением мужских и женских половых органов, и естественно, что при онанизме у женщин фантазия играет направляющую роль. И тот, и другой виды онанизма у мужчин и у женщин, порождающие сладострастные воображения, условимся называть «умственным онанизмом». Таким образом, мы устанавливаем, что онанизм бывает умственный и телесный.

На этом определение онанизма не кончается, так как мы знаем, что бывают случаи раздражения половых органов органами субъекта того же пола, и в этой части мы будем считать, что тут акт дополняется умственным онанизмом, т.е. воображаемым, так как люди одинакового пола искусственно вызывают друг у друга необходимое раздражение для удовлетворения. Это и есть половая психопатология. В древнем завете, где речь идет об Онане Сильном, сказано: Онан стремился к тому, чтобы, совокупляясь с женой своего брата, не утрачивать своего семени. Он заставлял семя изливаться вне полового общения. Под этим видом совокупления мы, конечно, не подразумеваем онанизма, это скорее «недоконченное совокупление», а не онанизм и не рукоблудие (мастурбация), трение рукой (manus — рука).

Сам Вольтер, знаменитый поэт и один из виднейших энциклопедистов, написал для одного философского словаря статью «Об онанизме», в которой он дает оригинальное толкование рассказа об Онане. Вольтер устанавливает, что рукоблудию одинаково подвержены и люди, и обезьяны. В дальнейшем я укажу, что умозаключение Вольтера будто только обезьяны предаются онанизму — ложное и что онанизм является весьма распространенным актом среди многих животных.

Наиболее точным определением, что такое онанизм — я считаю определение Пуллета, который говорит, что онанизм — это противоестественный акт, выполняемый рукой или языком, или помощью какого-либо футляра или другого инструмента и вызывающий судорогу половых органов, т.е. сокращение их. Этот акт может быть выполнен лично, т.е. одним человеком, либо в сотрудничестве с другим.

РАЗЛИЧНЫЕ ФОРМЫ ОНАНИЗМА

Как у мужчин, так и у женщин мы наблюдаем четыре формы онанизма:

1. Онанизм обыкновенный (аутоонанизм), проводимый пациентом собственными руками.
2. Взаимный онанизм, выполняемый несколькими лицами взаимно.
3. Умственный онанизм, разжигающий фантастику.
4. Инструментальный онанизм, совершаемый путем раздражения половых органов посторонними инструментами.

О первом случае онанизма мы говорили выше. Взаимный онанизм — чрезвычайно распространенная форма, наиболее практикуемая среди учащихся школ, в пансионах, в гимназиях и других пунктах, где дети и юноши изолированы от вмешательства старших. Доктор Молль сообщает факт, где некий артист, проникший в одну из берлинских школ, вовлек во взаимный онанизм огромный круг учеников одного за другим, причем действия его принимали настолько угрожающий характер, что явление это было отмечено, как эпидемическое. За последнее время, однако, мне приходилось наблюдать редкие случаи взаимного онанизма, так как индивидуумы, подвергавшие друг друга этим сладострастным манипуляциям, ощущали какую-то неловкость и стыд и переходили к субъективному (личному) онанизму.

Умственный онанизм — наиболее вредная форма, изнуряющая и пагубная для здоровья тех, кто одержим ею. Заключается она в том, что, разгорячая свою фантазию, люди представляют себе извращенные позы знакомых и даже близких, вызывают в своем воображении порнографические представления и доводят чувственное раздражение до кипящей степени возбуждаемости и, таким образом, семяизлияние происходит вне манипуляций руками.

Нетрудно представить себе, какую огромную работу должна совершать человеческая фантазия, обременяя мозг и нервные ткани его колоссальной тратой энергии. Между тем больные, вовлеченные в эту область фантастики, каждый раз требуют все большего и большего напряжения, ибо порнографические изображения вчерашнего дня не удовлетворяют его сегодня, а изобразительность сегодняшнего дня не достаточно действенна завтра. И когда воображаемые виды и картины перестают влиять и возбуждать — субъект пытается присоединить к этому мастурбацию чувствительной части головки полового члена, а женщина — вход во влагалище, обращаясь в то же время к умственному онанизму. И недаром у таких больных отмечается исключительная слабость как психическая, так и умственная.

О данной форме онанизма Жан Жак Руссо говорит следующее: «Умственный онанизм углубляется в зависимости от пылкости своей фантазии, и это дает возможность субъекту широко и неограниченно пользоваться и распоряжаться своим полом».

Фурье рассказывает о таком случае умственного онанизма: один из учителей школы замечал у себя непроизвольное семяизвержение всякий раз когда он видел, как пороли учеников, главным образом, в момент когда они спускали брюки. Эти явления принимали у него все более острый характер, а под конец он заболел непроизвольным извержением семени при виде случайных картин, напоминающих ему те или иные моменты.

Инструментальный онанизм. Когда речь идет об указанном в заголовке виде онанизма, то следует помнить, что пациенты подвергают раздражению начальные части внутренних половых органов: слизистую оболочку мужского члена и ту же оболочку влагалища. Не трудно представить себе, какой вред приносит эта форма полового извращения, когда больному приходится таким путем возбуждать себя, механически раздражая слизистую оболочку. Эта форма онанизма наблюдалась мною, большей частью, у лиц, настолько рафинированных, что для них руки, губы, язык и прочие части тела, которыми они пользовались для поднятия своей чувствительности, перестали играть роль. У римлян и греков мы встречаем различные инструменты, которые у них назывались penis (половой мужской член), представляющие различных размеров мужские половые органы в процессе эрекции (возбуждения). Все эти приспособления изготовлялись из различных материалов, даже золота, и были всевозможных размеров. Женщины носили их, как украшение, а мужчины дарили их женщинам, как художественные произведения, так что среди некоторых племен этот низменный подарок принимал характер особого культа. Мастурбация женщинами подобного рода инструментами продолжается и доныне с той только разницей, что сейчас эти приспособления более совершенны и портативны. Таким образом, успехи нашей культуры сказались в этом отношении на цивилизации значительно хуже. В целом ряде буржуазных газет мы встречаем ежедневные публикации, рекомендующие наиболее изощренные предметы резиновых изделий для женщин…

Я вкратце приведу перечень инструментов, которые в различных хирургических больницах приходилось обнаруживать в половых органах мужчин и женщин.

В канале мужского органа находили ручки, вязальные иглы, колосья, карандаши, катетеры, зубочистки, у детей мужского пола — горошинки, бобы. Все это вводилось в половой орган с целью раздражения и мастурбации. И нередки были случаи, когда извлечь обратно инородное тело мастурбирующему не удавалось. Тогда они прибегали к вспомогательным инструментам и только глубже проталкивали попавшие в половой орган предметы, отчего получалось пробуравливание мочевого пузыря, воспаление прямой кишки и — смерть, тяжелая мучительная смерть.

Знаменитый доктор Каценаве рассказывает об одном случае, где мужчина в пьяном виде ввел себе в член колос, длиною в 5 дюймов и, раздражая слизистую оболочку, протолкнул его в мочевой пузырь. В Пражском Анатомическом Музее хранится большая вязальная игла, введенная юношей, занимавшимся онанизмом, в мочеиспускательный канал. Игла облепилась известью, вызвала нагноение тазовых органов, а также общий перетонит и жестокую, по мучениям, смерть юноши.

Знаменитый Дипутрен передает случай об одном юноше, который в искании более утонченных ощущений, продел свой половой член через трубку и не мог его оттуда извлечь. Больному угрожала гангрена, и только при помощи щипцов и других вспомогательных инструментов удалось освободить половой орган юноши, не поранив его.

Другой случай произошел с юношей во время мастурбации, когда он, купаясь в ванной, воткнул свой орган в отверстие сточной трубы и, когда орган его пришел в состояние эрекции, то несчастный, напрягая все свои усилия, не мог никак освободить его. Величайших трудов потребовалось для того, чтобы избавить юношу от мук.

Растительные стебли играют огромную роль у очень многих онаников, пользующихся ими для введения в половой орган.

Весь этот каталог пользуемых мужчинами инструментов должен быть удесятерен пря перечисление инородных тел, вводимых женщинами в половую область. У женщин, например, находили бутылки из-под одеколона, кисточки для бритья, морковь, головные шпильки, бокал — шириною в 3 и длиною в 4 дюйма. Доктор Мавель сообщает о случае введения одной беременной женщиной, расположенной к онанизму, в свою половую область деревянной перечницы, футляр которой сломался, и рассыпавшийся перец вызвал такое воспаление, что женщина смертельно заболела вульвовагенитом.

У женщин порок онанирования особенно протекает остро еще вследствие того, что наружные половые части ее органа очень удобны для мастурбации. Женщины зачастую онанируют не всю половую часть, а только клитор, другие онанируют половую щель.

ОНАНИРОВАНИЕ КЛИТОРА

Этот отросток у некоторых женщин принимает размеры, напоминающие собою мужской член, и тогда женщины прибегают к онанированию с другими женщинами, так как клитор по строению своему, в медицинском смысле слова, и является миниатюрным мужским половым членом. Этот орган имеет головку, крайнюю плоть, мышцы и обладает всеми функциями мужского члена в случаях возбудимости (эрекция).

У абиссинских женщин, до введения христианства, производилось обрезание женщин (в центральной Африке). Доктор Бартавинус отмечает, что ему довелось видеть у женщин клитор, толщиной в палец и длиною в 6 дюймов. Все эти сведения укрепляют в женщине стремление онанировать клитором, который дает желательный для них эффект.

Не приходится доказывать, что грудные железы и половые органы имеют между собой связь. Мы это наблюдаем у женщин в периоде беременности, когда груди набухают, а дальше в периоде кормления. Многие врачи называют грудные железы в своих трудах — половыми железами. Однако, случаи возбуждения, главным образом, онанирования женщинами грудных желез наблюдаются не так часто. Онанирование происходит, путем раздражения одной грудной железы или обеих, этот способ ведет к крайнему половому возбуждению и дает соответствующий эффект.

Известно также, что многие женщины онанировали одновременно половые части свои и железы. Все эти формы ведут, конечно, к тяжелым явлениям, и вот об этой части мы поговорим в следующей главе.

ПОЛОВАЯ ПСИХОПАТИЯ

Целый ряд авторов специальных трудов по онанизму определяет ряд половых аномалий, как например, совокупление в рот, онанирование бедрами, мастурбацию грудей, как онанизм. Я не согласен с ними, потому что нельзя отнести к психическим явлениям, к каковым я причисляю упомянутые случаи, указанные формы извращения, так как они влекут за собою психическую развращенность и поэтому правильней отнести их к половой психопатии.

Наиболее распространены случаи совокупления через задний проход (педерастия). Я сторонник того, чтобы и эту форму не относить к онанизму, ибо она не возникает у вполне нормальных людей, расположенных к онанизму. Я останавливаюсь на этих формах только потому, чтобы доказать человечеству, к какой разнузданности может привести его половой инстинкт и в какую безграничную сферу разврата он ввергает его. По общим наблюдениям и статистике можно с уверенностью свидетельствовать, что пороку этому в значительно большей степени предаются женщины, чем мужчины.

Сафо (известная лесбосская поэтесса), жившая в VII веке до рождения Христова, онанировала с молодыми лесбийками, проявляя инициативу в том, чтобы половую страсть удовлетворить языком, причем делалось это в присутствии мужчин. Мы знаем множество таких случаев у греков, когда одни женщины вызывают половое возбуждение у других, путем лизания языком половых частей другой женщины. Эта форма извращенности наблюдалась у женщин всех классов.

В ЧЕМ СУЩНОСТЬ ОНАНИЗМА?

Все изложенное выше почти исчерпывающе отвечает на поставленный здесь заголовок. Под словом онанизм мы понимаем неестественное удовлетворение половых инстинктов. Эта противоестественность как будто бы дает аналогичный эффект, как при совокуплении: и в первом, и во втором случае наивысшее напряжение влечет за собою семяизвержение; однако, онанизм оказывает на нервную систему губительное действие, так как непосредственно связан с искусственным разжиганием фантазии и воображения.

Во время рукоблудия и у мужчин, и у женщин лицо пылает, возникает общая напряженность и тела, и взора, появляется дрожание рук, сердечная деятельность особенно повышена, дыхание учащено, черты лица бессмысленно торжественны; субъект в каком-то трансе и естественно, что все это вызывается наивысшим напряжением всей нервной системы, результатом чего бывает функциональное ослабление мышц и всех органов, принимавших участие в этом акте. Мозговая ткань ослаблена и, следовательно, умственное ослабление у пациента прогрессирует (развивается).

Совокупление же проходит более нормально: нет необходимости разжигать свое воображение, ибо воображаемый субъект, противоположный пол с вами, необходимые манипуляции заменены большим темпераментным согреванием двух тел и трением половых органов, которые при нормальном взаимоотношении дают необходимый эффект весьма быстро.

Половое влечение вообще зависит от целого ряда индивидуальных особенностей тех или иных лиц, и, конечно, оно стоит в прямой зависимости от особенностей народа, расы, климата, образа жизни и всего окружения отдельных лиц. Следовательно, и отклонения в отношении половых извращений также зависят от указанных особенностей.

Эти наблюдения с большей яркостью выпирают в животном мире, там, где актив принадлежит самцу, а самка подчинена настойчивости самца. У людей мы наблюдаем обратные явления, когда женщина значительно активнее в этом процессе мужчин. Легендарными кажутся повествования древних авторов о Семирамиде, Клеопатре, Мессалине и других женщинах различных эпох, отмеченных исключительными ненормальностями половых своих инстинктов. Невольно вспоминаешь Людовика XV, Маркиза Помпадур, а вместе с ними и все те оргии, которые существовали при дворах, среди довольных жизнью людей, сытых, властных, никакими заботами не обремененных. История упоминает о случаях, когда мужчины на полуострове Маллаке (в Патани) вынуждены были защищать свой половой орган от натиска женщин специальным поясом.

Медициной отмечено, что женщины не столь легко возбудимы, как мужчины, но раз они в такое состояние пришли, они менее способны владеть собою, нежели их противники; и здесь, конечно, огромную роль играет строение нервной системы женщин. Мы можем отнестись с достаточным доверием к заключению Шарля, который говорит, что темперамент женщин награждает их желаниями гораздо более резко, чем мужчин. В то время когда одни из них низводят свой темперамент до нуля, желание и похоть у других принимает неимоверные размеры.

Данный автор имел много наблюдений и считается знатоком жизни половой сферы женщин. Его гипотеза, что женщины как в отношении половых инстинктов, так и характера чрезвычайно разнообразны, может служить нам разгадкой многих явлений природы женщин и неестественных отклонений в сторону извращенности. Вот почему, если женщина онанирует, то она вкладывает в этот акт такую огромную фантазию, такую активную жертвенность, перед которой действия мужчин блекнут. Следует, конечно, понимать, что выводы наши не являются статистикой цифр, а только наблюдениями практической жизни.

СТЕПЕНЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ОНАНИЗМА

Точной статистики в этом вопросе не существует, но мне думается, что мир и не нуждается в ней, так как существуют вполне понятные препятствия. Делались попытки в сторону получения анкетных ответов на опросные листы, на основании воспоминаний школьного периода, но они ни к чему не привели. Аналогичные анкеты предпринимались для выяснения количества сифилитиков и естественно, что результаты могли бы быть такие же, как и при исследовании онаников. Однако, здесь на помощь пришла регистрация специалистов врачей, и, благодаря этому, мы располагаем более или менее точными данными. Однако, отсутствие статистики не мешает нам, врачам, утверждать, что онанизм— самая распространенная болезнь.

Численность онанистов — 90%, и здесь я не только не преувеличил, но, быть может, даже преуменьшил это число, и никто из массы не подозревает, каких эпидемических размеров приняла эта болезнь. Конечно, не следует становиться на точку зрения врачей, утверждающих, что почти все сто процентов людей — онаники, хотя я допускаю, что почти каждый человек, быть может, случайно и недолго онанировал. Все авторы солидарны со мною в том, что к моменту половой зрелости у многих людей склонность к онанизму падает и вытесняется она окончательно правильным совокуплением. Еще в доисторические времена, в глубочайшей древности, как мы указывали выше, у греков и римлян, а главное у иудеев, где онанизм проводился вне всякого стыда, он проникал во все уголки земного шара.

Там, где климат не особенно располагает к половой деятельности — онанизм менее распространен. Холодный северянин гораздо реже доступен этому пороку, чем южанин. Тут, конечно, играют роль флегматичность, темперамент, вопросы питания, социальная разновидность и т. п. Не лишено интереса наше наблюдение за распространением онанизма среди животных.

ОНАНИЗМ У ЖИВОТНЫХ

Утверждение Вольтера, что онанизм наблюдается исключительно среди обезьян, как я указал выше, неправильно. Среди животных, как и среди ребят, зоологи отмечают склонность к онанистическим манипуляциям или, вернее говоря, стремление искусственным трением согреть свои половые части и удовлетвориться. Это особенно можно наблюдать среди собак, которые ложатся на спину и задними лапами пытаются ударять себя по половым органам. Нередко можно наблюдать, как одна собака лижет другой или себе самой член. Очень жестокие последствия дает онанизм у лошадей; и это отмечают многие коннозаводчики и любители породистых жеребцов. Лошади выполняют свои действия, путем манипулирования животом полового органа. Мне известен случай, когда жеребец долго тер напряженный член 3—4 раза на день передними ногами, вызывая семяизвержение. Эту ценную лошадь пытались лечить холодными обливаниями, и, таким образом, животное удалось отучить от этого порока. В Париже демонстрировали слона, который определенными движениями достигал большого полового возбуждения и так часто прибегал к этому, что лечившие его ветеринары считали столь частое семяизвержение причиной его смерти.

Те, кто хотят убедиться в правильности наших наблюдений, могут в любом зоологическом саду, проследив за времяпрепровождением животных, получить подтверждения изложенных здесь фактов.

ОНАНИЗМ В РАЗНЫЕ ПЕРИОДЫ ЖИЗНИ

Здесь, главным образом, мы должны отметить формы онанизма у грудных детей, у детей школьного возраста, у юношей и девиц, в период полового развития, онанизм в зрелые годы и онанизм в старости.

У грудных детей, как мы указали выше, этот порок является бессознательным и более походит в осуществлении его на аналогичное явление у животных. К этому надо прибавить бессознательное движение детской ручки о грудь кормилицы.

Фьюрбингер опубликовал случай наблюдения онанистических склонностей у ребенка 4—5 мес. Он же указывает на очень редкий случай припадков у 13-тимесячной девочки, страдавшей ими до 9-тилетнего возраста. Врачи не могли определить причин, вызвавших это явление, но наблюдавшиеся во время припадков моменты колоссального общего возбуждения заставили обратиться медиков, пользовавших эту больную, в сторону подозрения половой заболеваемости. И, действительно, было установлено, что эта девочка бессознательно в припадке переживала глубокое половое наслаждение.

Дальше у 3-хлетней девочки (наследственность – душевнобольная) наблюдалось онанирование даже в процессе крепкого сна.

Профессор Фогель рассказывает, что он знал мальчика, который проявлял склонность к онанизму, будучи годовалым ребенком, причем он этого достигал трением одного бедра о другое, от чего получался такой половой эффект, что конвульсии приводили к истечению из члена жидкости, а после этого ребенок впадал в глубокий сон. Доктор Бланш передает случай с 17-тимесячным ребенком, девочкой, которая предавалась онанизму, обращаясь к услугам своей руки и трению бедер. Это так долго продолжалось, что у ребенка появилась повышенная раздражительность всей нервной системы, апатия, отсутствие аппетита и т. п. характерные признаки, сопровождающие этот порок.

На этом мы можем кончить наши наблюдения над онанизмом у маленьких детей. Но раньше, чем перейти к новой главе, в которой я собираюсь осветить вопрос развития этой болезни у детей школьного возраста, я несколько наблюдений посвящу еще одной весьма родственной онанизму форме.

СОСАТЕЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ

С самого раннего детства услужливые няньки, матери и мамки суют ребенку в рот соску, пытаясь таким путем унять орущего младенца. По наблюдениям многих врачей, это есть первая стадия, располагающая младенца к сосательным процессам, удовлетворяющим его. Отсюда и возникает у ребенка бессознательное влечение к сосательным навыкам.

Мне приходилось наблюдать детей, которые сосут свой собственный язык, пальцы, губы, случайные предметы, руку, ладонь, бутылки из-под сосок, но все это можно отнести к бессознательным, замаскированным процессам, порождающим у детей влечение к соске. Однако, эта дурная привычка служит весьма серьезным моментом, располагающим к онанизму.

В подтверждение этих наблюдений я могу привести факты, когда пытались лишать детей возможности сосания, и они заполняли это лишение бессознательными движениями бедер и толканиями рукой половых органов. Все, кому надлежит заботиться о судьбе детей, должны следить за тем, чтобы соска была совершенно искоренена из обихода младенца, это необходимо не только с точки зрения эстетического воспитания ребенка, но и со стороны нормального развития всех функций его.

ОНАНИЗМ У ДЕТЕЙ СТАРШЕГО ВОЗРАСТА

Все то, что я излагал до сих пор, может служить предметом обсуждения, как материалы теоретических выводов с тем, однако, что явления эти имеют своей исходной точкой врожденное предрасположение к онанизму и постепенное развитие этого порока. Эту главу я должен назвать главой трагического повествования, ибо речь идет о целом поколении и о поколениях сотен тысяч и десятков тысяч детей, скошенных извращенностью, как весенняя трава к осени. Когда мне доводилось читать поэтическое описание садов, парков, зеленых всходов, я каждый раз мысленно останавливался на процессе роста и развития детей и мысленно подводил печальные итоги их существованию. И, читая эту главу, вдумайтесь в то, что вам сообщает человек, на чьих глазах увяла и потухла не одна молодая жизнь.

Говоря об онанизме среди детей школьного возраста, нам не приходится подчеркивать предрасположения, так как в большинстве случаев этот порок наступает, как мотив к подражанию другим. Мы наблюдаем в народных школах, гимназиях, лицеях и других учебных заведениях, как дети, подражая товарищам, начинают заниматься рукоблудием. Мы знаем множество случаев, когда одни вначале с отвращением отходят от этого сладострастия, но тут же, под влиянием угроз товарищей, вынуждены возвратиться к онанизму, предаваясь ему все с большим и большим желанием. Самый опасный в этом отношении возраст — это период развития мальчика от 12—14 лет. Еще доктор Петер Франк в 1780 г. писал по этому поводу: «С каким ужасом я просматриваю сообщения о результатах эпидемии онанизма во многих школах разных стран; здесь учителя бессильны чем-нибудь помочь, так как они не успевают проследить за всеми детьми, а по статистике до 40 детей на один класс занимаются онанизмом. Жутко от этих ужасных фактов и учета последствий его».

В английских народных школах (1893 год) наблюдались случаи повального онанизма среди учащихся. Здесь дети различных возрастов дошли до того, что пороки их напоминали собою худшие времена древней Греции и коронованного Рима, когда оргии и разврат вытесняли культуру и цивилизацию.

Фурнье сообщает потрясающие сведения об онанизме во Франции. Здесь в общественных институтах старшие ученики всячески развращают младших, сожительствуя с ними различными приемами и утонченными способами.

Профессор Шиллер в специальном труде, посвященном наблюдениям над онаниками, за 34-х летнюю свою деятельность приводит потрясающие материалы развития этой болезни в германских школах, среди учащихся от 6-го до 1-го классов. Я лично знаю одну гимназию в Саксонии, в которой онанизм практиковался среди учеников, начиная с 3-го класса, причем он принимал такую скрытую форму, что ученики умудрялись прибегать к онанизму во время занятий, совершенно незаметно для взоров учительского персонала.

Один из учеников сознался доктору Коху и заявил: «Сверху мы держали книжку Цезаря, прикрывая ею наши действия, а внизу через брюки друг друга ласкали». Многие из учеников прорывали карманы своих брюк и, засовывая туда руки, во время уроков онанировали. Я думаю, что достаточно вышеприведенных фактов, чтобы внушить всем заинтересованным в сохранении гигиены школ и здоровья детей лицам и учреждениям, что необходимо усилить надзор за подрастающим поколением, отвлекая их разумными замятиями, вовлекая их в общественность, в круговорот жизни, и создавая, таким образом, то окружение, которое изолирует детей от этого порока.

ОНАНИЗМ СРЕДИ ЮНОШЕСТВА

Жгучий вопрос, который задет мною в этой книге, принимает все более и более острые формы выражения его с переходом к оценке этого порока у детей старшего возраста, и в особенности у юношей обоего пола. К величайшему нашему утешению, мы можем засвидетельствовать, что в этом возрасте онанизм несколько понижается, ибо повышается умственная работа, которая господствует над желаниями и страстями. Есть врачи, со значительным опытом, «читающие, однако, что у мужчин до 24 лет, а у женщин до 20 занятия онанизмом принимают все более и более распространенный характер и что понижение склонностей к онанизму идет у этих лиц замедленным темпом.

Надо принять во внимание, что этот возраст сопровождается полным пробуждением человеческой страсти. Темперамент получает полное развитие к 25 годам у мужчин и к 20-тилетнему возрасту у девушек и женщин, и вполне естественно, что те и другие не в состоянии полностью удовлетворить тот запас энергии и зовущих к полу токов нормальным путем. Малокровие и бледная немочь женщин подтверждает как бы приведенное выше мнение врачей, но я утверждаю, что контроль разума ослабляет онанистические тенденции у юношества. Однако, пагубность их сказывается и тут, в виде истощенности физических и умственных функций человека.

Есть возможность бороться с этим злом и именно среди юношей: эта возможность коренится в умелом использовании умственных запросов, исканий общественности, в вовлечении в круговорот государственных функций этого нарождающегося поколения. В этом долг каждого из нас, а успехи — очевидны.

ОНАНИЗМ В ЗРЕЛОМ ПЕРИОДЕ

Среди так называемых «старых дев» онанизм имеет, конечно, неоспоримо большой процент. Объясняется это тем, что мужчинам наиболее доступны совокупления и поэтому они избавлены от обращения к низменному пороку.

Фьюрбингер утверждает, что ему известны случаи, где отцы значительного семейства не могли никак отказаться от своей страсти к дурным увлечениям, несмотря на то, что свободное совокупление представляло для них широкие возможности. «Мы знаем случай,— утверждает Фьюрбингер,— когда один очень богатый человек, банкир, по своему социальному положению, над которым я имел наблюдение во время его путешествий, имея возможность свободно удовлетворять свою страсть нормальным путем — охотнее онанировал».

Конечно, алкоголь имеет свое положительное для онанистов влияние, и в большинстве случаев, люди, расположенные к потреблению напитков, чаще всего и являются специфическими онанистами. Во-первых, потому, что с момента наступления опьянения утрачивается у этих лиц нравственный контроль над собственными действиями, а половая сфера так естественно отзывается на алкогольный дурман, что здесь вполне обеспечены жертвы от взаимной связи алкоголя и половой страсти.

ОНАНИЗМ В СТАРОСТИ

Естественно, что в старости все зовущие к извращенностям функции, падают, природа ослабляет половую деятельность, желания угасают и говорить здесь о противоестественных удовлетворениях, путем онанизма, как будто бы не приходится.

Но я имею неопровержимые данные, дающие мне право утверждать, что склонность к онанизму наблюдается в возрасте до 60—70 лет. Конечно, напряжение мужского члена далеко не отвечает той эрекции, которая является как бы необходимым условием для онанизма, но ничего нет удивительного в том, что старики и старухи пытаются обострять свои половые искания, утончая их рукоблудием.

Профессор Бех сообщает о повышенном онанизме у 66-тилетней старухи, который прогрессировал, вследствие болезни старухи глистами. В общем, онанизм на старости лет явление, конечно, редкое. Я упомянул об этом, чтобы доказать, что все возрасты расположены к удовлетворению своей страсти каким угодно путем.
перевод: С. Раева

1. Почему не удавили детской шапочкой, почему не вытянули тонкую, в пушистых иглах, нить, не накинули петельку на бледное горлышко? Мама дорогая, я рождался с такими трудностями, что доктора в один голос сказали: «Ебанутым будет!»

Меня тащили, как сорняк, и щипцы с акульим лязгом соскакивали с младенческой головки. Я родился переношенным и желтушным, страдал круглосуточным энурезом. Семья-то конфликтная, неблагополучная – вот и сдали в ясли. Все, что помню, – так это няньку, Оксаной звали. О ней скажу, английски мысля: я хотел иметь ее ноги, отрезанными, у себя в шкафу. Чтобы играть.

Вы даже не представляете, как хорошо можно играть отрезанными ногами, я бы всю ночь играл отрезанными ногами. Ведь ни братика, ни сестрички – все детство в одиночестве.

И не было никакого энуреза! Ложь, какая ложь! Провокация! Жидовская собака Эмма, спаниель! Она пару раз нассала в мою кроватку, а родители, умники херовы, нет чтоб обследовать сынишку, говорят:

– Раз обсыкается – так мы его в ясли, пусть и другие с ним помучаются!

Я вот что думаю: не Эмма – они сами бы мне в постель нассали. Меня только бабушка и любила. Мы целое лето проводили вместе – и в церковь ходили, и на кладбище. Бабушка непременно останавливалась возле детских могилок и читала вслух имя похороненного ребенка:

– Анечка Мельниченко… десять годиков прожила…

Я, задыхаясь, сжимал бабушкину ладонь и лихорадочно бормотал:

– Покажи, покажи про Анечку.

Лицедействуя, бабушка преображалась, говорила на два голоса: душным басом и слабеньким писком:

– Вышла вот однажды Анечка погулять без спросу, зашла в незнакомый двор и в яму глубокую упала. Заплакала Анечка, стала маму звать, а земелька в яму сыплется. Засыпало Анечке ножки по коленки.

Бабушка тоненько причитала Анечкиным голоском, и сердце мое бралось сладкой изморозью, и в животе шелестело и смеялось.

– Проходит мимо ямы дяденька, заглянул туда и спрашивает: «А что ты, Анечка, здесь делаешь?» – «Я из дома без спросу ушла, в яму упала, помогите, дяденька миленький!» – «Не буду я помогать тебе, Анечка, ты не слушалась мамочку!» – и ушел дяденька. А земля-то сыплется, по пояс засыпало Анечку. Тут проходит мимо тетенька: «Что ты, Анечка, в яме делаешь?» А Анечка плачет: «Я из дома без спросу ушла и упала в яму». А тетенька как рассердится: «Раз ты такая непослушная девочка, пусть тебя совсем землей засыплет!» И засыпало землей Анечке глазки, ротик, носик, ушки. Умерла Анечка.

К концу бабушкиного спектакля я был совершенно невменяемый, потный, трепещущий.

Помню стихи, что читал на могильных плитах. Моя хрестоматия.

Ветка тихо шелестит.
Наша дочка крепко спит.
Но не вечно наше горе,
Подожди – придем мы вскоре.

Или вот несказанный плач по Илюше Гарцу:

К твоей безвременной могиле
Моя тропа не зарастет.
Сыночек мой, твой образ милый
Всегда сюда меня зовет.

Пошел Илюша на речку купаться. Я изображал тонущего мальчика, заклинающего смерть-бабушку о жизни. Смерть неумолима, как бабушка.

Когда она умерла, я зажил тревожно и мнительно, все плакал и хворал, точно что-то тлело во мне. Однажды сквозь зыбкую дрему я услышал затаенный стук в окошко, открыл глаза и увидел прильнувшее к стеклу лунное бабушкино лицо. Я вытянул к ней во всю длину руки, и бабушка оказалась рядом.

– Что ж ты не спишь, чего плачешь, внучек?

Я возбужденно исцеловал ей пахнущие землей и грибами босые венозные ноги:

– Бабушка, покажи про меня, сил нет!

Бабушка смешно, как маятник, качала головой. Из кармана своего загробного халата она вытащила
комочек глины, ловко скатала пальцами две пуговички и положила на мои бессонные глаза:

– Угомон на правый бочок… угомон на левый бочок, чтоб не плакал мой внучок, – и я, послушный, как Илюша Гарц, заснул, и не плакал, и не болел больше.

Как мало хорошего написано о старушках, об их повадках, привязанностях, местах обитания! Во мне давно зреет нобелевский сюжетец: олигофрен в степени легкой дебильности привел к себе в дом симпатичную старуху и изнасиловал. С целью сокрытия преступления он связал ей руки и принялся душить, но старуха заплакала, тогда он пожалел ее и отпустил. Олигофрена звали Ромео, а старуху – Джульетта.

А я блестяще-таки учился. Я был в классе первый ученик. На уроках мог смеяться, бегать по партам, хулиганить и пакостничать – мне все прощалось. Учителя только говорили:

– Иди лучше в коридоре погуляй, не мешай менее способным детям заниматься.

Никто так не знал ботанику и зоологию. У меня были лучшие гербарии и коллекции бабочек. Я раздобыл набор медицинских инструментов – скальпели, пилы, иглы, самостоятельно препарировал мертвых птиц и животных, мастерил чучела, иных хоронил в прелестных гробиках. Соседского кота я зарыл в цветочном горшке. Потом эксгумировал раз двести, постигая процесс разложения. Если бы вы зашли в мою комнату, то замерли бы в научном восхищении: шикарно выполненное чучело спаниеля, скелет баклана, как живая, кобылья голова у изголовья, склянки с заморенными на спирту пернатыми и земноводными и, конечно же, книги, книги, книги…

2. Вы оглушены свежестью и богатством моего рассказа. Ждали, признайтесь, литературного курьеза – совокупился с овцой, пренебрег пьяной шлюхой, по предложению незнакомого мужчины в сортире дрочили друг другу… Какая чушь! Хочу одного, чтобы прочли вы и сказали: «Вот как хорошо! Мой кругозор расширился».

Болезненная черта моей психики – страсть к поэтизации всего сущего. Но пусть вас не смущает, что талантливый рассказчик – душевно здоровый человек.

Я дегенерат высшего порядка. По лаконичности мысли, тут уж никуда не денешься, я китаец. По концентрации тоскующе-обиженного либидо – малоросская мать-девица, обольщенная в вишневом садочке красавцем москалем. Хожу, плетусь по дорогам с тяжелым пузом, веночек на голове, и чуть что – бегу топиться.

У меня ленивые ладони, вместо сердца – спившаяся скрипка, плаксивый рот, вдовьи морщины, лицо сморщенное, как изюм. Путь мой неведом, я бреду дальше чем на хуй. Передо мной избитый пыльный шлях, и мысли катятся шумнее цыган, полуголые и красивые, как Будды.

Я произошел от страха, живу погоней за впечатлениями, за свежим ужасом попрусь в любой конец города. Я лелею мой страх, культивирую его, желтого.

Вообразите, было семеро мужчин, и самый главный – в мерцающих, как слезы Господни, доспехах. Он опирался на широкий меч, заменявший ему костыль. В окрестных полях, что вокруг мшистого замка скандинавских предков, они устраивали ночные облавы на недоумков пастушков.

В просторных каменных покоях после успешного набега богохульствовали, пидерили напропалую, вспарывали пойманным подпаскам худые животы и насиловали в зияющие раны, усаживались верхом на умирающих и похотливо елозили узловатыми чреслами по скользким от крови телам.

Тысяча бледных факелов сомкнулась в сплошное огневое кольцо вокруг мшистого замка в ночь на черную среду. Восемь жестоких товарищей предстали перед судом Божьим и человеческим по обвинению в ереси и убийствах. Моя публичная исповедь, глумливая, на коленях, оставила на бронзовом лице распятого божества гримасу ужаса и отвращения. Щетинистый епископ, председатель трибунала, только и мог, что вздымать толстые пальцы для крестного знамения. Я обратился к справедливому суду с просьбой о недельном молении добрых прихожан за упокой грешной души. В назначенный день нас торжественно вздернули на городской площади, к неуемной радости вонючих крестьян, съехавшихся за сорок верст поглазеть на казнь. После повешения наши бездыханные тела предали всеочищающему огню, а пепел свалили в сточную канаву. С тех пор я всегда и везде. Это называют ложной памятью.

3. Неприкаянный я, ох неприкаянный. Мне трудно говорить, сбиваюсь на патетику. Я задыхаюсь, я смущен. Читайте эти строки через вуаль.

У меня постоянная девушка. Ее зовут Анжела. С ней я беспомощный и чудовищно капризный. Она носит меня в ванную на руках, моет, как маленького, детским мылом, без мочалки, одной ладонью, вверх-вниз, между ягодиц, и говорит, сжимая в горсти:

– Ты хер когда в последний раз мыл?

Я млею от бесстыдной постановки вопроса, я розовею – какой конфуз! – и шлепаю по воде, забрызгивая ей халат.

– А потом этим хером немытым в меня полезешь. – Анжела кутает меня махровым полотенцем и вынимает из ванны, я болтаю ногами и делаю все, чтобы она меня уронила. – Не вертись! Ну, кто-нибудь еще возился так с тобой, дурачок?

Ташка! Ташенька! Я скучаю по тебе, блядь моя солнечная.

Я помнил всех ее любовников, помнил лучше, чем она, знал их поименно, имел представление об анатомических особенностях их пенисов, ночами сходил с ума и в слезливой немощи грыз худенькую свою подушечку, дошел до полного маразма и завел что-то вроде двух колод карт. Первую, объемистую, пригодную для игры в покер, составляли Ташкины мужики. Вторую, тощенькую, составляли мои женщины – я «бился» ими, карт катастрофически не хватало. Я не считал минет за полноценный половой акт, но тогда – «подержалась за член» я относил к упрощенному соитию, заводил новую карту, случал и получившуюся парочку откладывал в отбой.

Я сбежал от нее в ноябре, когда гинеколог, брезгливый и быстрый, шарил, как вор, между ног моей душеньки, вычищая нашу совместную оплошность. Через месяц я затосковал и решил воротиться. Но меня забыли – она успела снюхаться с другим. Меня поставили в известность:

– У него, в отличие от тебя, всегда под рукой гондоны.

– Гондоны, – умилился я.

– Он таксист. Представь, полный бардачок гондонов.

Полный бардачок… Невесомыми пальцами коснулся ее плеча, но услышал лошадиное фырканье:

– Я спешу! – и потрусила, покачивая жопой, как авоськой.

Чутьем хирурга я уловил: еще мгновение – и потеряю. Я предпочел не слушать чушь: «подлец» и «руки убери». Опыт подсказывал, что женщине не нужно затыкать рот. Достаточно заткнуть пизду. В сущности, изнасилование – это тот же самый половой акт, с той разницей, что первые минуты женщина не очень хочет.

Бесчувственная! В разлуке я сошелся с гордой мудаковатой женщиной Ульяной. Она иногда приходила ко мне по утрам, и на кухне по-семейному гремели кастрюли, яичница взрывалась на сковородке, как порох.

Недавно встретились в метро: плащик, платочек, похожа на козочку. Я сказал:

– Ульяна, я жрать хочу, – и подумал, что, как ни скажи, а звучит хреново: Ульяна, Уля, Яна, Ляна…

Пригласила домой, поставила на стол жестянку со шпротами и думала, что расщедрилась. Я, как пеликан, заглотнул рыбку-другую, от жадности подавился, звонко раскашлялся, расплевал жирные шпроты по всей кухне.

– Ничего страшного, зайчик, не смущайся, – сказала эта дура, – все естественное прекрасно, – и как бы между делом прибрала жестянку в холодильник. Дескать, вырыгал я свою порцию. Больше не положено.

Вот ей-богу, найду общественный сортир и на сахарной от свежей побелки стене напишу разборчиво, печатными буквами: «Я выебал куда хотел Ульяну Савченко, верную жену и заботливую мать», – и подпишусь, а лет через тридцать престарелый, но ревнивый Савченко ненароком забредет в тот сортир, прочтет надпись да и пристрелит меня из дробовика. Но раньше я напишу правду обо всех замужних стервах. Поджимайте хвостики, сучки! Иду в сортир. Разоблачать!

А пойду-ка я лучше на заседание к христианам, возьму самую красивую христианку и начну подминать под себя на глазах у паствы. Какой-нибудь юноша, истово верующий, ткнет мне в мошонку чугунным распятьем, но я, не потеряв самообладания, скажу, что сила в силе, а не в слабости, и все смазливые девки-христианки соблазнятся мной, и в течение многих лет мне будет кому позвонить, а не состоять в звании почетного поллюционера.

Неудачи стали преследовать меня даже в эротических снах. Бабы из грез моих, некрасивые и вульгарные, ведут себя отвратительно, не даются до самого последнего момента, я кончаю, не успев овладеть строптивой дрянью, просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и раздавленной в сперму мечтой.

В реальной жизни девки меня боятся, я их здорово подавляю. Мне всегда казалось, что пока я смотрю женщине в глаза, могу делать с ней все, что захочу. Теперь это не всегда получается. Как правило, никогда.

Официально заявляю: девственницы – мировое зло. По моему глубокому убеждению, младенцев женского пола сразу же после рожденья надо лишать плевы хирургическим путем. Скальпель хирурга спасет мир. Девственность как идеологический фетиш должна прекратить существование. Я полгода транжирил обморочные поцелуи на склочную девственницу с тельцем канарейки. Не уступая мольбам, она мочилась на персидские ковры моей души, и хитрые реснички дрожали, как крылышки осы. Я плакал по ночам, целуя собственные плечи и запястья, гладил стонущими пальцами бедра, шепча наивные слова любви самому себе.

Впрочем, моя внешность подталкивает даже самых отпетых шлюх к порядочности и половой бдительности. Иногда я чувствую, что на мне зарабатываются местечки в Раю.

4. Оправившись, стараемся подтереться так, чтоб не испачкать большого пальца, черепашьи втягиваем его, поджимаем, сознавая – надо бы без сердца, с холодным умом, иначе указательным бумагу насквозь, – вечно экономим, а надо бы в три слоя. А после с тревогой принюхиваемся, тщательно моем руки, опять принюхиваемся – приучены с детства. Потом за туалетный освежитель: примешать к запаху дерьма нежный цитрусовый запах. Дерьмо с цитрусом.

Сквозь небесное сито лезут солнечные пальцы. Что за шелковое затишье вокруг, и сердце не бредит бедой… В борще пластинки разваренного лука, точно туда остригли ногти. В левую руку, как отрубленную голову, государственное яйцо с розовым штампом, в правую – ножик. Резко надсекаем яичко, и оно улыбается широко. Но, взяв улыбку за края, вываливаем содержимое на сковородку. Шипи, шипи, досмеялось, горюшко!

В медовой безмятежности сквозь стены приходят посторонние образы, их инородность чарует: верещит младенец – не покормили, у юной матери перегорело молоко, она безуспешно цедится, цедится, мнет разжеванные соски и возбуждается. Я, симпатичный, гладенький, завернувшись в свежую, только из прачечной простыню, разглядываю собственный член, торчащий, как мухомор, из накрахмаленных складок.

Выйду на улицу, куплю рыдающие гладиолусы – и давай поджидать самую некрасивую, в дутой куртке, с серым шарфиком. С такой лучше всего. Каждую ночь перед сном говорит:

– Как ты можешь любить меня, такую некрасивую, – а глазенки счастливые, рыбьи, так и горят.

Но я уже не прошу женской привязанности. Пусть это будут запорожские казаки, мифические великаны с медными спинами. Они защитят меня от блевотного мира, нарекут Стебельком, или Соколиком, или как-нибудь еще ласково, с ними я воспряну, стану носить нож в крепком кожаном сапоге, смеяться с грохотом днепровских порогов, накручивая на палец ус, широкий, как лист папоротника.

На дворе вечер майской Победы, тлеющий уголек народной гордости в огненных потрохах фейерверка. Хоть вы, ветераны, примите меня! Быть может, сжалится седой орденоносец, зазовет домой. Меня напоят липовым чаем, покажут вылинявшие снимки сгинувших фронтовых товарищей, и я, угодливый внучек, с душой затяну балладу о синем платочке, и расчувствовавшийся дед подарит мне припрятанный с войны парабеллум.

Сеня, бывший фронтовик, кавалер ордена Красного Знамени. Сеня – эротическая ностальгия по моему отрочеству, сон издалека. Сытые летние вечера, бледная шпана из окрестных многоэтажек, одна на всех бутылка портвейна «Таврида», кто-нибудь лукаво предлагает:

– Может, к Сене завернем, – и остальные, смущаясь и хихикая, соглашаются, что да, действительно, иного выхода нет.

Толпа снималась со скамеек и шла в гости к Сене. Старик радовался немыслимо, поил ораву чаем или компотом, а после у всех желающих отсасывал.

5. А вот кто мне нравится, так это Гизлер. На днях заявился и над чашкой чая вспоминал, как бабушку хоронили:

– Дает мне папа два червонца для шофера, я думаю – одним обойдется. Шофер ни слова не сказал, но поджал губы. – Гизлер уморительно показал, как шофер поджал губы. – Поехали в крематорий, и все ямки на дороге были наши. На самой глубокой ямке бабушка выскочила из гроба, и ее ловили по всему автобусу!

Я смеялся до икоты. Гизлер по-доброму щурил глаза и, как и всякий рассказчик, чувствующий, что анекдот удался, на «бис» повторял с различными фиоритурами:

– Колесо в ямку, бабка из гроба. И поскакала, и поскакала. Мама кричит: «Лови-и-и бабушку!» – И смущенно хохотал, лучисто морща лоб.

Гизлер принципиально одинок, но страстен. «Дай, – говорит, – Бог денег. Тогда познакомлюсь с девушкой, приглашу в кафе, угощу шампанским, заговорю, свожу в парк, задушу и буду трахать, трахать, трахать!»

6. Прочь, прочь! Мартовское возбуждение-наваждение. Что-то необыкновенно скверное, злое.

Если я хочу охарактеризовать женщину, я говорю: «Она уродлива, как Рябунова!»

Верьте мне! Вы не знаете Рябунову, но я-то знаю! Я расскажу о ней чуть позже, а пока скажу другое.

Все собачники – копрофилы! Приглядитесь повнимательней. Как жадно пялятся они на собачий кал. Вид испражняющегося питомца взрывает канатные жилы на их висках: какой на этот раз? Цвета вяленой дыни или пористый, с зеленцой? Больные, настороженные люди.

А теперь, умоляю, о Рябуновой: рост метр шестьдесят, волосы – прелая солома, разваренные родимопятные уши, лоб скособоченный, маленький, в морщинах, два шрама – на виске и подбородке, брови – медвежьих лап объятия, глаза дистиллированные, нос сам по себе, кончик носа тоже сам по себе, скулы – широкие, якутские, она мордастенькая, эта Рябунова, рот кривой, зубы пломбированные, шея в чирьях, грудь – как мошонка, живот – гряда барханов, пятки – раздавленные персики. Боже, Боже, Боже! И не я ли в сумрачном детстве видел дворовую бабу, вправлявшую себе выпавшую матку?

Ее руки были в крови. Вагина искусала их не хуже бультерьера.

Ведь согласитесь, в женских половых органах есть нечто омерзительное, требующее наказания. Это – помойная яма, прорва, черная дыра. Звучит почти что как «please» и «да» – вкрадчивая просьба, приглашение, мол, пожалуйста, мистер, вот ребрышко, вот ляжка, а вот еще кусочек мяска, вы изумленно переспрашиваете: «Неужели эта пакость для меня?» – и слышите в ответ раскатистое, брызжущее венерическими соками, на все согласное: «Да!»

Женское начало, точнее, конец, таит в себе анархию и разруху, хаос и революции. Семантическая суть раскрывается в сочетании с предлогом «до». «Мне до пизды» – это значит: мне все равно, мне безразлична ваша судьба, это отчуждение, презрение, высокомерие, ханжество.

«До хуя» – отметим в первую очередь исчезновение личного местоимения как эгоистического элемента. Идиома безличностна, точнее, всеобщна, всемирна, космична. «До хуя» – это всегда множество, приятное количество, достаток, урожай. То есть, говоря языком математики: Пизда – это минус, а Хуй – это плюс.

Хуй – предмет деликатный. «Не на помойке нашел», – с юмором скажет хозяйственный, практичный обыватель, обертывая член целлофаном…

Презерватив создан с мыслью об охране члена, но не влагалища. Оберегается всегда нечто более ценное, а пизда пусть бурьяном зарастет. Вдумайтесь, чего только в ней не побывало: клизмы, лампочки, стройматериалы, бутылки, шланги, плечики для одежды, огурцы, цветные карандаши, полное собрание сочинений Достоевского и проч.

Пизда – это бессмысленная агрессия, «дать пизды» – отнюдь не миролюбивый акт мужской солидарности, полового угощения. Нет. Это горький, черный символ избиения себе подобного.

«Накрыться пиздой» – ничего общего с приобретением крова. Наоборот, фразеологический эквивалент термина «апокалипсис».

А вот Хуй – это Мона Лиза. Послать на хуй частенько означает отсыл к идеальному. Так молодых художников отсылают взглянуть на шедевры античности или эпохи Ренессанса. Наконец, хуем можно творить. Пример: В. Гизлер, «Этюд в багровых тонах». Простыня, хуй, менструальная кровь. 0,76 на 0,95.

Снова подвернулся Гизлер. Душенька Гизлер, мой Ги-Ги. Радость моя, муза моя, скорбь моя. Где ты сейчас, малыш, когда время истекает, жизнь истекает? Я это шкурой чувствую…

Все мужчины – герои.

Мой Ги-Ги. Обделаться можно. Ги-Ги. Охуеть.

7. В ожидании женщины я не могу заняться чем-нибудь еще. Я только жду. Гляжу в окно, сижу у телефона, прислушиваюсь к уличным шагам. Я истязаю член, как рядового. Лечь-встать. Когда появится она и, спустя лихорадочную минуту, размажет по бедру мой половой плевок: «Ты что, уже?» – я попытаюсь объяснить, что мы вдвоем с начала ожиданья.

Немногим известно: телефон – от сатаны. Шесть циферок-люциферок (чем хороша провинция!). Звонок. В трубке девичий голос, кто такая – не говорит. Договорились встретиться у метро, вечером, в половине десятого. Я для порядка спросил:

– А что мы будем делать в такое время?

Она смеется:

– Что-нибудь придумаем.

Иду к метро на встречу, не зная с кем. Жду. Кто-то дергает меня за рукав. Я оборачиваюсь и, спустя мгновение, извиваюсь в пыли, сбитый с ног оправленным в железо кулаком. Я еще могу подняться, но притворяюсь мертвым.

Мне не доверяют. Серая фигура присаживается на корточки. Рука в черной перчатке приподнимает мою поникшую голову за подбородок.

– Сомлел, пидор? – Рука превращается в пощечину. – Теперь говори: спасибо за ремонт.

Я цежу сквозь битый рот:

– Спасибо, только я здесь ни при чем. Я не пидор.

На них для конспирации надеты маски персонажей русских народных сказок. У зайца коротко купированы уши, лисица полностью закрашена в черный цвет, у медведя облупилась морда. В детстве у меня была маска волка с оторванной челюстью. Я вспоминаю, как двоюродный брат Саша, деловито раздиравший маску на части, беззаботно убеждал: «Дедушка закрасит, ничего видно не будет».

Заяц по-домашнему шепчет:

– Дите, совсем еще дите…

Что делает со мной простое звериное участие… Глаза выходят из берегов, я шумно дышу сквозь слипшиеся ноздри и рыдаю. У меня горячие и пористые щеки, и в каждой поре успела высохнуть слезинка.

Медведь, спекулируя отцовскими интонациями на вытянутых в трубочку губах, вздыхает:

– Ну кто ж дите так ногами хуячит, а?! – Он дует мне в лицо. – Цюньчик-то хоть цел? – и прыскает жидким смехом.

Моя тряпичная душа не жаждет романтической гибели.

Дивная космогоническая сцена на рынке. Маленький истертый алкашик говорит бульдожьего вида мяснику:

– Тебе Вова привет передавал…

– Рот закрой, падла, – отвечает огромный, в фартуке, мясник. Чавкает топор, врезаясь в тушу. Мясо брызжет во все стороны. На щеке алкашика повисает розовый, как пиявка, говяжий червячок.

8. Что же вы за люди такие?! Да вы замучили меня своим: «В тот день он выбрался на улицу с мыслью кого-нибудь убить. В рюкзаке у него были топор и нож. Навстречу женщина, топором ее по голове, труп в кусты. Отрезал груди и давай жрать – в каждой руке по арбузному ломтю, попеременно откусывает от каждого – хорошо!.. Но они, груди, жирные! „Сплюнь, сплюнь немедленно!“ Выплюнул! А во влагалище ветку засунул».

Совсем не так. Мужчина в старом драповом пальто и облезлой ушанке. На вид – взрослый, а лицо – детское, в редкой щетине. Я, семилетний, иду и монетками в варежке звеню. Он за мной как увязался, а я, строго-настрого предупрежденный, побежал… Куда?! От себя не убежишь.

9. Истинно говорю: мир катится к концу. Митрополит обрел дар речи и произнес по радио имя Божье в извращенной форме. В трамвай 12-го маршрута ввалился неопрятный клочкобородый старик с хозяйственной сумкой, прихваченной с боков изоляционной лентой, и вызвал жалость. Старику предложили почетное сиденье под компостером, но он отказался зловещими словами:

– Это место покойника.

Трамвай причалил к остановке, и не успел приятнейший мужчина с тубусом под мышкой присесть на злополучное кресло, как захрипел, ухватился за нагрудный карман, потом посинел и затих, выронив тубус. Все, кто стояли возле, отшатнулись, но одна прозорливая баба бросилась старику в ноги:

– Скажи, что ждет!

И тот, не задумываясь, предрек:

– Зима будет снежная, а весна – кровавая, – и вышел, грохоча бутылками.

По вагону прокатилось:

– Николай Угодник…

Очевидцы рассказывали, как на шестом этаже дома № 3 по улице Коржановской, на сияющем свежим цинком подоконнике стоял юноша в белых тряпках вокруг бедер и звонко возвещал:

– Я забираю мой космос с собой!

Сердобольная толпа уговаривала в одно горло:

– Кому он на хер нужен, космос твой! Оставляй себе и слезай, сорвешься, неровен час!

Юноша, с нарастающим звоном, в котором слились вызов с угрозой, возвестил вторично:

– Я забираю мой космос с собой! – лягнул пяткой кровельный лист, стрельнувший, как пистон. Юноша сдернул тряпки и показался толпе полностью обнаженным.

Народ так и ахнул:

– У мыша яйца больше!

Страшно закричал юноша, изо рта его вылетели кинжальные языки синего пламени, он притопнул, взмыл в воздух и штопором ввинтился в мутно-бирюзовую бездну небес.

10. Выбрался к морю, и солнце, воздух и вода в три дня сделали из меня кромешного урода. Обгорел, облез.

Волосы свалялись и закурчавились, желваки под глазами налились плодовой тяжестью. Вдобавок я обильно покрылся ватрушкообразными прыщами: розовый пухлый шанкр, величиной с крупную горошину, в середине ссохшаяся сукровица.

Поначалу меня даже принимали за местного наркомана, и не особо чванливые приезжие добродушно расспрашивали, почем в поселке анаша и где самый дешевый портвейн. А потом я вовсе загнил, и люди избегали обращаться ко мне за советами.

Я пытался противиться заразе, покупал щадящие кишечник ананасовые йогурты, но паршивел и шелушился. На теле проявились экземолишаеподобные разводы и зудящие наросты.

Аптекарша, не поднимая головы, выудила откуда-то снизу «Трихопол» и презрительно швырнула на прилавок. Я прямо-таки сник от обиды и пояснил:

– Это что-то вроде грибка. Мне нужна какая-нибудь протирка на спирту или эмульсия, – и сунул ей под нос узорчатую, как удав, руку.

Аптекарша брезгливо отпрянула.

– Протирка тут не поможет. – Она умно скривилась и надела очки в толстой оправе. – Вам, молодой человек, к врачу надо. Может, у вас инфекция в крови…

– Псориаз?! – гадливо охнул я.

– Похоже на псориаз. Или хуже… К врачу! В Алушту!

На улице ко мне подошел развязный испитой мужик, похожий на ведущего «Клуба кинопутешественников» Юрия Сенкевича. Он сказал сундучным голосом:

– Когда я пацаном работал в далеком северном порту Ванино, в механическом цеху случилось несчастье. Женщина попала волосами в токарный станок, и ей сломало шею.

– А у меня, – я пальцем потыкал в свои болячки, – горе. Что делать – не знаю. Подохну скоро! – задорно так сказал.

«Сенкевич» послюнил ноготь и сковырнул с моего плечевого прыща подсохшую гнойную накипь.

– Ты знаешь, что такое урина?

– Урина – это моча…

– Ты простудил кожу. – «Сенкевич» назидательно напряг указательный палец. – Когда заходишь в сортир, чем пахнет? Пахнет так, что глаза дерет? Это аммиак. Думаешь, хирурги перед операцией дезинфицируют руки спиртом?

Я молчал, раздавленный невежеством.

– Знаешь, что такое – родная урина?

– Урина – это моча.

– Она все может, родная урина.

Так я стал каждое утро обливаться золотистой мочой. Солнце выпаривало ее до кристаллов, и я сверкал, как соляной столб. Соседи потаенно вздыхали. Я подслушал их глухие голоса:

– Мальчик нездоров. Стульчак бы надо обрабатывать после него. Хлорной известью.

Я перестал оправляться в нашем уютном фанерном сортирчике. Таясь, я поднимался чуть свет и уходил в далекие камыши лимана, срал там, осторожный, как степной байбак, потом брел на дикий пляж, подальше от пансионатов и пионерских лагерей.

Я бросался в море и уплывал на одинокий утес, чтоб в уединении праздновать закат моего тела. В шторм вокруг утеса всегда бились тяжелые волны. Неудобный сам по себе, ребристый, скользкий утес постоянно захлестывало, и поверхность камня украшалась размозженными медузами и скальпами водорослей. На нем я холил, жалел свое больное тело, скоблил жесткой мочалкой, ссал в пригоршню, обливался, обсыхал – и опять терся мочалкой.

От скуки я вылавливал быстрых крабиков, целовал им клешенки, крабики щипались, и я раскусывал их пополам. Когда на скрипучих, с рыжими полозьями, катамаранах проплывали счастливые семьи, я распластывался на камне, сжимался, как анус, и с ненавистью бормотал:

– Прокаженный, прокаженный!

Я жил на камне весь день, питаясь сырыми злаками и похищенными фруктами. Если становилось невыносимо жарко, я сползал в широкую расщелину у воды. Каменный выступ защищал меня от прямых солнечных лучей, я лежал не шевелясь, разглядывая свои длинные белые ноги, ранящие сходством с дохлыми рыбинами.

Но вечер густел, напитывался ночью, и я выплывал на берег. Я подбирался к сумасшедшим огням дискотек и, хоронясь в тени треугольных кипарисов, созерцал танцующее людство, пахнущее дымом, сосисками, алкоголем, молоками. Я вгрызался глазами в каждую танцующую пару, вбирал их запах, примерял их чистые тела. Недобрым пастухом, завистливым, наблюдал я вверенное мне стадо, пас до последнего аккорда, а после, в тишине, уходил на ночлег в свою конурку и спал там до рассвета чутким собачьим сном.

Однажды ранним утром с моего утеса я увидел бредущую по берегу пару: тощий брюнет и блондинка. Они, бедняжечки, шептались вполголоса, а я слышал каждое слово. Тощего звали Глеб, безымянная блондинка называла его так. Они шли в бухту Любви. На крымском побережье много таких бухт. Собственно говоря, так называют все труднодоступные местечки, куда можно попасть только вплавь или по крутой, в ладонь шириной, тропинке.

Любовники заметили меня, стоящего на камне, но не придали значения моему существованию. Я был для них заурядной деталью ландшафта: «Когда бы вы ни вышли к морю, всегда на камне будет этот странный йог-полудурок».

Последний шторм, как ловкий шулер, перетасовал водяные пласты, и вместо теплой, как суп, воды, пришла ледяная зелень из самых глубин. В такой воде не купались даже дети. Только я, презирающий донельзя собственную плоть, плыл к моему убежищу.

Они решили пробираться в бухту по тропинке. У Глеба под худой спиной просвечивали ребра, блондинка шла, гримасничая ягодицами. Мой взгляд упал на них и задержался, но тут же был пережеван, растерт безжалостными, точно жернова, словами, которые шептали ягодицы.

Я привычно напоил мочалку, обтерся и озяб, с отвращением глянул в мутно-промозглый омут, куда мне предстояло прыгнуть через мгновение. Ледяная вода будто содрала кожу. Со мной чуть не случился приступ удушья, но я не позволил себе утонуть.

Глеб и блондинка осторожно карабкались от глаз подальше. Я полз за ними по обрывистой стене, проворный, как таракан.

Парочка сидела на одеяле, придавленном в четырех углах похожими на голые черепа камнями.

Огромный кулек с продуктами щелкал на ветру. Любовники уже подняли веселую возню, и тут, с отвесной стороны, явился незнакомец отвратительного вида, сухой и жилистый, в кровавых язвах. Он, не проронив ни слова, уселся ждать.

Уныло переглядываясь, любовники доели фрукты, свернули одеяло. Незнакомец встал во весь свой, как оказалось, исполинский, рост и закружился в стремительном туземном танце. Извиваясь червивым телом, он плясал, и страшная тишина, что сопутствовала танцу, приближала чувствительных любовников к обмороку. Им было бы достаточно выразительно воскликнуть: «П-шел вон, гнилье!» – и облезлый тиран сгинул бы и разложился в прах.

Сердце урода грохотало первобытным тамтамом. Сердца любовников мелко стучали, как скальная осыпь. Урод стянул плавки. Затравленным их лицам предстал жабьего цвета треугольник с черным гнездом, и из гнезда морщинистое горло.

Глеб вскочил на ноги, и раскаяние черным флером упало на его лицо. Он пятился, осторожно переставляя ноги, пока не сделал шаг в пустоту. Потом был крик. Тощий Глеб падал на острые камни, торчащие из воды, как обломки гигантской вставной челюсти.

Я спал около суток и проснулся совершенно исцеленным. Ни прыщика, ни пятнышка. Гладенький, как античная статуэтка. А когда вымыл голову, стал такая лапочка, что жена моего хозяина вздохнула мне вслед:

– Господи, и хорошенький же какой… Прямо – артистка, и все тут!

На пляже мне довелось быть свидетелем отвратительной сцены: компания подростков морально истязала взрослого юношу Борю. Особенно усердствовал один, именовавший себя Иннокентием.

Жестокие играли в волейбол, и Боря, толстый, застенчивый и прекрасный, в легких сандалиях, пытался втиснуться в их круг, топтался в песке, руками призывая мяч, покрикивал, шутил. Но Иннокентий, а вслед за ним другие, злословили сперва иносказательно, потом открыто, и вся эта картина была настолько невыносима, что я отправился домой с осадком в сердце.

«Как же я иногда завидую личностям, которые, приезжая в какую-нибудь страну и не зная местного наречия, могут спокойно созерцать красоты природы и архитектуры, абсолютно не отвлекаясь на то, что говорят вокруг них люди. Таким образом, они возвращают себе райское бытие, когда человеческие голоса становятся практически неотличимы от щебетания порхающих вокруг птиц. <…> В человеческом языке вообще слишком много слов. К родному языку, правда, с годами начинаешь относиться как к неизбежному злу, но даже еще один – это уже слишком. Ибо тогда ты вынужден употреблять, как минимум, в два раза больше слов. Тогда как мне кажется, что, общаясь между собой, люди вполне могли бы обойтись без большинства из них, а может быть даже, им вполне хватило бы щебетанья или мычанья. С этой точки зрения я никогда не понимала философов, которые не только не чувствуют избыточность языка, но и по сей день продолжают захламлять его все новыми и новыми терминами, предназначенными для обозначения каких-то совершенно невероятных тонкостей и сложностей, якобы присущих этому миру. Писатели хотя бы пользуются уже существующими словами, с наличием которых, опять-таки, еще как-то можно смириться как с неизбежным злом. Но придумывать еще и новые? Для чего? Однозначно у этих людей не все в порядке с головой, поскольку они не замечают таких простых и очевидных вещей. Какая-то своеобразная форма недоразвитости. Стоит только кого-нибудь из представителей этой профессии спросить о том, что такое, к примеру, добро, как он тут же, как ученый попугай, подробнейшим образом изложит вам, что это понятие восходит к очень древней традиции, и совершая его, человеку надлежит полностью от себя отречься, совсем не ждать благодарности и т.д., и т.п.. И так по любому поводу и на любую тему. Поэтому я, наверное, не совсем права. Философы являются достаточно умными представителями разнообразного животного мира. Странно, что их до сих пор не показывают в цирке».

«Обидно, но только с годами начинаешь понимать глубокую мудрость многих евангельских изречений. Про «возлюби ближнего», например. Как это все-таки важно совершенно искренне и непосредственно любить тех, с кем тебе приходится сталкиваться в жизни, особенно, конечно, начальство и прочих нужных людей. В принципе можно и всех, потому что никогда ведь не знаешь точно, кто тебе может пригодиться. Любить и, не стесняясь, высказывать свои восторги вслух. И людям приятно, и для тебя – залог успеха во всех начинаниях. Можно, конечно, и прикидываться. Но циничному субъекту всегда будет хоть чуть-чуть, но не хватать спонтанности, поэтому рано или поздно он начнет отставать от личностей, способных на неподдельные чувства. Всего ведь не предусмотришь, а непосредственному человеку и предвидеть ничего не надо, так как он всегда ко всему готов, и никакой самый совершенный детектор лжи его не расколет. Поэтому тому, кто всерьез рассчитывает на успех в этом мире, необходимо с юных лет воспитывать в себе способность любить окружающих. Ибо со временем, когда в твоей душе накопится злоба и раздражение на людей, никакие сознательные усилия и ухищрения тебе уже не помогут».

«Первую половину своей жизни ты посвящаешь чтению книг, изучению классики и вообще стараешься стать как можно умнее, чтобы потом на протяжении многих лет постоянно сталкиваться с самыми разнообразными проявлениями слабоумия и маразма. И так до тех пор, пока ты, наконец, не осознаешь, что и в начале жизни у тебя перед глазами тоже были исключительно примеры человеческого идиотизма, ну разве что чуть менее разнообразные, однако по молодости и глупости ты их просто неправильно понимаешь, считая образцом для подражания».

«Жизнь не так длинна, а людям чаще всего вообще некогда думать – приходится работать, стирать, готовить, ездить в командировки, на научные конференции, защищать диссертации, писать статьи, книги, свободного времени едва хватает на какой-нибудь сериал. Про шахтеров и сантехников я вообще молчу. Думать ни о чем серьезном большинство просто не в состоянии. Ну а тот, кто все-таки достаточно много времени проводит погрузившись в размышления, обычно почти не живет, поэтому крайне плохо осведомлен о происходящем вокруг. Что толку от таких мыслей? Вот и получается, что за множество тысячелетий человечество так и не смогло оставить ныне живущим ничего более утешительного, кроме нескольких наспех состряпанных религий, относиться к которым всерьез практически невозможно. Тысячелетия тут никого не должны вводить в заблуждение – реально ведь речь идет где-то в среднем о пятидесяти- шестидесяти годах, из которых на осмысление фактов типа хождения по воде и вознесения на небеса было потрачено от силы минуть пять, ну, может быть, несколько часов, максимум – пара дней. С остальной культурой дела обстоят приблизительно так же».

«Люди обычно склонны преувеличивать достоинства своих кумиров вместо того, чтобы просто ниже оценивать собственные. Многие из тех, кто говорят об уродстве старости, чаще всего почему-то забывают о куда более очевидном уродстве молодости. В этом мире все относительно. Важны пропорции».

«Нельзя писателям брать имена, которые моментально вылетают из головы. Помню, был такой – то ли Дмитрий Андреев, то ли Андрей Сергеев, то ли Сергей Дмитриев, то ли Андрей Дмитриев – до сих пор не могу с уверенностью сказать. <…> У писателя должно быть имя звучное и выразительное, типа Мамонт Дальский, Васисуалий Лоханкин или же Иегудил Хламида, такое, чтобы читатель сразу настраивался на романтический лад и, самое главное, раз услышав, уже не мог никогда забыть. Или же, на худой конец, как у Айн Рэнд: полностью повторяющее на уровне артикуляции рвотные позывы. Тоже своего рода мнемоническое правило. Правда, я до сих пор так и не смогла заставить себя открыть ни одну ее книгу. Но известность важнее, в конце концов».

«Не знаю, учат ли этому в Литинституте и других творческих вузах, но у каждого писателя обязательно должна быть хотя бы одна неудачная книга. Лучше всего – вторая. А у режиссера, соответственно – фильм. Порядковый номер, впрочем, тут не так важен. Главное, чтобы плохие книги и фильмы следовали непосредственно за теми произведениями, которые имели наибольший успех. Человеческая психология устроена таким образом, что критикам, да и зрителям с читателями, непременно нужно максимально «опустить» того, кого они недавно превозносили. И не только психология: такая реакция вполне соответствует еще и закону сохранения энергии, который распространяется вообще на все объекты физического мира. Поэтому творческим личностям следует относиться к созданию своих неудачных творений абсолютно сознательно и не тратить на них лишних сил. Просто надо чувствовать наступление момента, когда необходимо «кинуть кость» всем тем субъектам, которые, поддавшись стихийному порыву, их похвалили и теперь ищут случая реализоваться. Тогда и публика будет удовлетворена, и сам творец останется доволен собой. Никто ведь не догадается, что произведение, которое все готовы буквально растерзать, его создателю абсолютно по барабану».

«Я не очень верю, когда люди рассказывают свои сны. Чаще всего они их выдумывают. Просто это один из наиболее удобных способов сказать окружающим какую-нибудь гадость, не опасаясь за последствия – ведь тот, кому что-то привиделось, в этом не виноват…»

«Мозг большинства людей не в состоянии самостоятельно осмыслить окружающую действительность подобно тому, как их желудок чаще всего бывает не способен переварить сырое мясо. Среднестатистическому индивидууму необходимо, чтобы кто-нибудь за него все заранее определил и классифицировал. Продолжая аналогию с пищей, можно сказать, что люди нуждаются в том, чтобы потребляемые ими продукты были подвергнуты тепловой обработке, а в некоторых случаях еще и тщательно разжеваны. С этой точки зрения широко распространенная среди обывателей неприязнь к современному искусству не только понятна, но и может быть достаточно точно просчитана, ибо находится в прямо пропорциональной зависимости все от того же страха перед вечно ускользающей от определения реальностью. Путем несложных расчетов, опросов и исследований, наверняка, можно было бы даже построить наглядный график, который бы убедительно продемонстрировал возрастание художественной значимости того или иного произведения для подавляющего большинства населения планеты по мере его удаления в прошлое».

«Я всегда с интересом наблюдаю, как на экране люди пытают и убивают друг друга. Но совершено не могу видеть, когда бьют лошадей, как в «Анне Карениной», или тычут пиками в слонов».

«Многие сериалы уже сейчас превосходят по качеству привычные двухчасовые фильмы. А в недалеком будущем они будут длиться десятилетия и полностью вытеснят традиционное кино, которое, наряду с бумажными книгами и виниловыми пластинками, окончательно станет достоянием немногочисленных чудаков и оригиналов. Следует учесть также, что продолжительность сериалов никак не связана с длительностью жизни конкретных режиссеров, так как обычно они являются плодом их коллективного труда. Поэтому уже в недалеком будущем вполне вероятно создание фильмов длиной с человеческую жизнь, который можно будет начинать смотреть прямо с утра, прерываясь только на сон. Все остальные бытовые проблемы и дела несложно обойти хотя бы при помощи мобильных видеоустройств. Таким образом, я не исключаю появления целого поколения зрителей, которые полностью проведут свою жизнь за просмотром какого-нибудь фильма. Главной трагедией этих людей станет слишком ранняя смерть, поскольку она лишит их возможности узнать, как сложится судьба их любимых персонажей. Кончина же самих персонажей, наоборот, будет пробуждать в их душе чувства тайного злорадства и превосходства, которые, правда, они постараются тщательно скрыть за внешними проявлениями скорби. Если же представить, что подобный фильм будет длиться бесконечно, то сознание невозможности досмотреть его до конца уже с самого детства будет повергать зрителей в отчаяние и сделает глубоко несчастными. Зато преждевременное окончание собственной жизни не будет казаться им таким несправедливым. Однако момент, когда продюсерская компания, отвечающая за создание сериала «длиной в жизнь», объявит о его продлении до бесконечности, переживут далеко не все. По миру прокатится волна массовых самоубийств.»

«Вежливость – это, наверное, единственное, что позволяет человеку почувствовать себя по-настоящему одиноким в этом мире».

Они пришли с пеплом летней луны – мохилиане, огромные члены татуированы чернилами каракатиц, мощные сферы мошонок в кровавых румянах и рыбных очистках, шипастые стрелы в тугих колчанах из подбрюшного сала, засохшего в полдень. Их шевелюры болтались окоченевшими киноварными космами, грязными от запеченного солнцем говнища, и примитивные вилки, ножи и лопаты лязгали на поясах в такт их бегу. Из ниоткуда послышались туш, лай и хохот священников-леопардов, бульканье человечьего сала в только что разожженных тиглях. Бесас построил голландцев плечом к плечу на песчаном валу вокруг нашего временного редута, и по его команде те грянули веером молний из легких мушкетов; мясо взорвалось жгутами жгучей кровищи; первые мохилиане подохли, но сородичи их перепрыгнули через блюющие трупы и пилозубыми тесаками вырвали сердце всем, кто замешкался и не успел перезарядиться и выстрелить. Тысячи каннибалов свалились с деревьев; когда Караччоли вывел собратьев, гремящая голова пожрала последний проблеск луны, погрузив нас в ушной звон тамтамов, улюлюкающих леопардов, мушкетной пальбы и собачьего визга, лязгающих абордажных сабель и воплей на множестве языков. Тут Фурре кинул факелом в саклю, и в секундной масляной вспышке я увидал, как Пьер потерял потроха, а Ля Рош выбил выстрелом в глаз мозги одного из чертей в рот другому. Людоеды орали мандрилами, жаркое мясо наматывалось на хуи, одни кончалив фатальные раны, другие срали во рты умирающих, жутко тряся кровавые ребра туго сжатыми кулаками. Их пулеголовые охотничьи псы катались по лужам коричневой рвоты. Из некой забытой коптильни вывалились Смитфилдские мясники со слоновьими бивнями наперевес, ревя, словно свиньи, под масками жирных жоп поварят, в передниках, вышитых видами Ада. Они были похожи на минотавров, сбежавших из неких клинических лабиринтов, подслеповатых, строгающих воздух, как будто любой финт мачете распарывал швы ночных шрамов. Заполыхало еще где-то с дюжину хижин. Тут Караччоли прогнал уцелевших бойцов на покрытую сажей периферию, и мясники с каннибалами встали лицом к лицу посредине огненного кольца; налетчики взвыли от страха при виде химер, с рыком вставших из красной грязи: Короля Селезенки, махавшего молотами, словно кузнец в канун конца света, его правой руки Сердцеморда, зловещего потрошителя с шерстью гориллы на ляжках, Кровавого Билла и Джонни Деккера, карлика-мясника, чья кувалда крушила коленные чашечки; они растоптали врага, как чудовищная нога, выбили души телячьими тушами, в коих кипело жужжание насекомых; потом началась какофония размозженья, летающей костной муки и кремневых палиц, обрушивших легочный ливень, спаривавшийся со спермой богов, пока ночь не иссякла с радужным воплем.

К рассвету дымящийся лагерь преобразился в гигантскую скотобойню, лишенную стен, дюжины мохилиан четвертованы и разделаны тяжко труждающимися мясниками, что пели и пили рисовую настойку, не прекращая работы, повсюду радостными кострами горели головы, руки и ноги, а потроха сверкали на плетеных щитах. Деликатесные части были развешаны на бамбуковых козлах и лениво коптились над основаниями догорающих хижин, пенисы жарились на трезубых шомполах. Старейшины острова утопили тринадцать охапок собачьих кишок в трясине и были застуканы за некроманским гаданьем; их дочери между тем преклонили колени, чтоб вылизать крайнюю плоть победителей, грифы каркали над головой, каждый страстный субстрат был пропитан топленым телесным жиром, облеплен хищными насекомыми. Вымывшись кровью, Король Селезенка махал головой горгоны, с глазами, подобными залпам в могиле. Он злобно оскалился за мясистым забралом. Бедная вонь изо рта не знала, что ждет ее завтра. Пища для кошки, пища для обезьяны. Он швырнул ее в погребальный костер.

Мясники вскрыли каждый адский желудок, вытащили оттуда начавшие растворяться огрызки наших друзей и собрали мортальные головоломки их трупов. Мы утопили их под мандалами пальм, пока Караччоли творил свою мессу. Он заявил, что, низвергнув мохилиан, мы были обязаны вновь испытать фортуну, взмахнуть головнею свободы над самыми вороными тупиками земли. Мясники снизошли до того, чтобы сшить паруса из людской сыромятной кожи. Та ночь увидала, как пляжи взбугрили барханы пурпурных крабовых панцирей, что почернели по веленью востока, и под этим гибельным катехизисом Драгоценность вздыбила паруса к Занзибару.

* * *

РЫЖЕМИР

Жил да был как-то раз юный лорд по имени Рыжерож, и был он рыжий, как ржавчина, от рожи до жопы. Все у него было рыжее – рыжие волосы, рыжая кожа, рыжие кости, рыжая кровь, рыжие уши, рыжий язык, рыжий нос – даже глаза у него были рыжие. И из-за того, что глаза у него были рыжие, все, что Рыжерож видел, было рыжее тоже – сплошная ржа – так что он вечно жил в мире ржи.Этот ржавый рыжий мир был как рыжий рыбий жир. Рыжемир.

ЛИХОРАДКА РЫЖЕГО МЯСА

Ночь осела на рыжемир, как тяжелый осел. Лорд Рыжерож вышел в рожь, одинокий как конь, и в тоске уставился на лживые небеса.»Я Король этого Мира Ржи», – сказал Рыжерож, – «И Луна будет моей Новоржачной Принцессой».

РЫЖЕРОЖ И ЩЕЛКУНЧИК

Щелкунчик был Рыжерожевым мальчиком-побегунчиком. Порой Рыжерож посылал Щелкунчика в лес чудес, надрать рыжиков к ужину. Если Щелкунчик приносил в дом поганки, Рыжерож жестоко порол его жопу роскошными локонами своих рыжих волос, обрамлявших рыжую рожу. Поганки кушать нельзя. Однажды Рыжерож испек пирог с поганками и послал его своему врагу – ведьме по имени Каргажо Пойваду. Но Каргажо Пойваду поставила посылку на стол остывать, и ее кот Пухомуд взял и слопал пирог. Пухомуда вывернуло наизнанку, так ему обожгло кишки.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ РЫЖЕРОЖА

Внутренний двор Рыжезамка был жутко оживлен; борцы уже сошлись, матч начался, большущая толпа ржала, жуя гнилые сливы; Троллей Бутс, узник замка, вошел в клинч с Джонни-Медовым-Краником; прямо у ринга стояли Щелкунчик и его подлизунчик Пачкуха.

«Спорим, старый Рыжерож опять поперся в лес чудес по свои долбанные грыжики», – цинично прощелкал Щелкунчик. – «Я так и вижу эту рыжую жопу в траве-мураве, он ползет на карачках, его рыжий вонючий хвост болтается в воздухе».

«И он ржет рыжим ржавым огнем сквозь свое жирное рыжее рыло».

«И шипы протыкают бесстыжие рыжие зыркалки».

«И вороны клюют и блюют в его рыжие шамкалки».

«И уховертки ввернулись в рыжие ушки на рыжей макушке».

Троллей Бутс жестко вышвырнул Джонни-Медового-Краника с ринга – прямо в рыжую рвоту.

ЗОЛОТО РЫЖЕРОЖА

Лорд Рыжерож имел вшивую рыжую гриву – как у лживого зверя; и, в натуре, Щелкунчик частенько встречал его в рыжем лесу-чудесу – Рыжерож подло ползал на ржачных карачках, задрав свою рыжую жопу, и вынюхивал ржавую почву, как выживший из умишка Нахуйдоносер. «Рыжерож ебанулся», – ласково щелкал Щелкунчик. Рыжерож же в натуре считал, что может унюхать, где растут мандрагоры. Мандрагоры – это такие вкусные корешки, похожие на людишек.

Каргажо Пойваду, та – тоже туда же: любила рвать и мариновать мандрагоры. Она их держала в мензурках, и если они, придурки, не слушались, она поджигала под мензуркой спиртовку (чертовка), чтоб они прыгали – ножками дрыгали.

У Каргажо Пойваду еще была жуткая мазь – от нее деревенские олухи очумевали, и, сморщившись, перлись в замочные скважины – и большущие банки со скиснувшим сливовым соком.

Однажды две шестерки Рыжерожа, Стенополз и Птицедав, пошли в лес чудес – подслушать пиздеж поганок. Когда они, с превеликим трудом, дотащились до дома тем вечером, на них было жутко смотреть: бедняга Стенополз был вывернут наизнанку, а Птицедав представлял собой просто башку, из-под которой торчали две мощные ступни. «Это все Каргажо Пойваду», – прокрякал последний, косясь снизу вверх на Щелкунчика, – «Каргажо Пойваду совершила сей грязный поступок». Щелкунчик решил было выпнуть урода за крепостные валы, будто мячик для регби, но передумал, глумливо оскалился и произнес свысока: «Все крахмал, Птицедав, я прикажу Троллей Бутсу исправить твой ростик на дыбе. А что до тебя, Стенополз – соберись, да и все».

НИКАКИХ ОРЕШКОВ РЫЖЕРОЖУ

В Рыжемире был Предрыждественский День.

«Разыщите мне наиушлейших шестерок», – приказал Рыжерож; «Злобушку, Дровоссука, старпера Пачкуху, Недорохля, Малыша-Опарыша, Гадюшку Клизмуса, Гняву, Гвоздиллу, Пидора Пенку, Боливара-Блевара и Ферди Брюггера. Пошлите их в лес чудес, пусть поищут орешков к моему Рыждественскому Чаебитью».

Щелкунчик прогнулся и отправил шестерок. Спустя два часа Пачкуха приперся обратно – один и с пустыми клешнями.

«В чем дело?» – прощелкал Щелкунчик.

«Ну, это…» – промямлил Пачкуха, – «В лесу-чудесу было десять щелей, в которых лежали орешки на донышке. Злобушка, Дровоссук, Недорохль, Малыш-Опарыш, Гадюшка Клизмус, Гнява, Гвоздилла, Пидор Пенка, Боливар-Блевар и Ферди Брюггер втиснулись в эти десять щелей, чтоб надыбать орешков к Рыжерожеву Чаебитью, но застряли внутри и задохлись на месте».

«Ну и что ты решил предпринять?»

«Я рванул оттудова так, что протезы дымятся».

«Если бы ты был орешком, я разгрыз бы тебя и подал тебя на стол Рыжерожу», – грозно гаркнул Щелкунчик и щелкнул железными жвалами.

- Конские хвосты! – выложил он с видом победителя.
- Ну и парень! – Капитан шумно хлопнул себя по бедру. – Вот уж поистине – ученик превзошел учителя. – Его голубые глаза заблестели одобрением…

Багровых свет двух светил достигает, наконец, скромного убежища из выкрашенного в болотный цвет картона. Эта коробка, в которой тихо сидит человек, установлена на крыше исполинского небоскреба, что венчает тупик Пятой авеню. Величественная тишина сковала мир в преддверии следующей воздушной атаки. Уолесс Игуанович достает из кармана портсигар, вытряхивает из него папироску и прищуривается на слепящие солнца. За спиной командира раздаются торопливые шаги, тяжелое сбитое дыхание и вот рядом плюхается молодой боец Пекта: румяный, бесшабашный и совсем еще необстрелянный.
- Волос Ганыч, я на дозор!
- А и верно, Пектуша. Садись, гостем будешь!
Пекта смущен: знать есть, чем поделиться. Помявшись, он расстегивает синтепоновый камзол. На груди краснеет свежая наколка: сердце, а в нем портрет девушки, набросанный простыми линиями.
- Я вот, того… Жениться надумал…
- Ну что же, Пекта, это дело серьезное-лихое. И кто твоя Дульсинея, позволь поинтересоваться?
- Зипка, из пятого гипномедбатальона. Ее сейчас откомандировали в Харлем, на аэробусы. Вернется в потницу, мы в даунтауне и сочтемся браком законным.
- А сердешко решил заранее наколотить?
- Так оно надежней как-то. На душе спокойнее будет… А вы-то, Волос Ганыч, поди много чаго про наколки знаете?
Уоллес Игуанович чуть заметно улыбается: топорщатся густые усы, качается седой чуб. Быстрым движением старый солдат стягивает гипностерку, потом парчовую рубаху, что снял на 28-й стрит с афроамериканца-языка. Обнажается могучий, во многих шрамах, торс. Пекта, конечно, слышал, как бойцы трепались: мол, у командира картинки разные на груди, и прусалки там, и мехонизмы и значки разные, но такого добра не ожидал увидеть. По всей спине крыла расстелил огроменный гипертопырь, а в пузе у него шестеренки, подшипники всякие и эти… микрочипсы, что ли… Присмотрелся Пекта – а на груди-то, на груди! Баба, заголенная аки камень, перед киберэкраном сидит-тащится, а над ней знак, на паука со сломанными лапками похожий, и весь в лучах! Пекта такого знака никогда не видел, но в сердце что-то сжимается опасно. Уоллес Игуанович доволен произведенным эффектом, ждет, пока Пекта все рассмотрит хорошенько, подивится. Потом молвит:
- Когда речь идет о решении, о событии, об образе, который надо запечатлеть на максимально долгий срок (пожизненно) и предельно близко к себе (на собственном теле), татуировка является самым адекватным способом фиксации такого решения во внутренней вселенной человека.
Пекта чешет репу, смеется неловко. Потом подобострастно заглядывая Уоллесу Игуановичу в лицо, спрашивает тихо:
- Волос Ганыч, а можно то же, только по-нашему, по-эт-русскому?
- А я по эт-русскому и толковал, Пекта, только по тому эт-русскому, на которым твои дед с бабкой говорили. Да ладно, повторю попроще. Вот ты Зипку за что любишь?
- Ну как… Добрая, она… Мягкая… Молчит много…
- Вот… Мягкая, молчаливая – это все качества тела, физические, значит. Сечешь?
- Ну, понятно вроде…
- А то, что добрая – это уже из души прет. Это греки метафизикой называют.
- Греки – это те, что с корейской угрозой на 19-й окопались?
- Нет, те – арабы. Да неважно! Ты сейчас думай, что с тобой происходит! Это же великое дело – жанитьба! Это же твое счастье и ответственность на все годы жизни! Война – она как ветер осенний пролетит. А жанитьба – она там (Уоллес Игуанович заскорузлым пальцем тычет в пурпурное небо) деется! Высшее командование, так сказать, приказы отпускает!
- Легко сказать: «война пролетит». А ежели такая летяга мне башку снесет, как я тогда с Зипкой детей клепать буду?
- А вот чтоб не снесла, надо верить, Пекта! Для этого тату и делают.
- Чо делают?
- Эх ты, деревня олимпийская! У тебя на груди что красуется?
- Наколка…
- Наколки у этих, из Гарлема и у японцев даунтауновских, а у нас с тобой тату! Та-ту-и-ровка! История бескрайне суриозная, а не вошь на ниточке возить! А это, кумекакешь, просто так навешано? (Командир щелкает пальцами по бронзовым кольцам, что прошили его густые брови. Такие же кольца висят у воинственного старика в ноздрях и мочках поросших мхом ушей. А самые большие, со смарагдом каждое, болтаются на кончиках раздвоенного, черного от табака языка). Это все персинг. От персов к нам пришло!
- Персы? Эт те, шо першинг придумали (хочет блеснуть умом Пекта)?
- Тьфу, мудрак ты посконный! Это типа греков, только нищие, как Ёбо. И почему нельзя для забавы личной эгосистолы такое на себе творить, разумеешь?
- Разъясните, батько!
- Потому как языческие мистерии, парадоксальным образом, не обесцениваются, как и всё, что находится вне зоны поверхностного материализма!
- А почему так, батько?
- А потому что потому и кончается на «У»! Хватит болтанку болтать, Пекта, давай-ка помолчим, харэ шуршать!
Молчат мужики, смотрят в недоброе небо, о своем думу думают. Внизу редкие выстрелы, выкрики, иногда проносится аэробус со скрежетом, но свой – конфедератский. Уоллес Игуанович кряхтит немного, потом толкает закемарившего Пекту:
- Эй, Суропка бедный! А ну-как иузыкой взбодрица не хотим, пехота перхотная?
Командир из перекидного планшета аккуратно извлекает титановый кругляш контейнера. Нажимает секретный кнопок, и выдвигается бесшумно прозрачный подносик со сверкающим диском!
- Ё******т, – восклицает Пекта, ослепленный такой красотухой. Это ж ЦД, е**** его в с****!
- ЦД, ЦД, а х*** ты думал?! Тут тебе не дришко-пышко сидит! Это командирский френдхолдер, б***, припи***ния не******ная, е***!
- Ваще п****!
- Это б**** такая симфония распада, что ты, Пекта щас мослами стену вскроешь! Иди, впердоль его в консоль!
Пекта благоговейно берет пластинку и проходит вглубь лофта. Здесь, по всему судя, жили ентелегенты гнилостные. Звукостенка пасть раззявила в темноте над кроватью и Пекта с опасочкой подает ей на язык кругалёк. И через секунду плывет из говорильников сладкая иузыка. Тихая-тихая, а ведь в тихом омуте понятно, что водица непроста. Уоллес Игуанович извлекает самокрутку, ловко облизывает змеиными своими жалами и подпаливает. Затягивается с шумом, аж до слез и передает малому. Пекта тянет жадно, потом хлопает глазищами, улыбается как гарила из Центрального Парка. Потом плачет мелко, бьет себя по коленам, трясется.
- Ты чего Пекта барышню давишь?
- Иузыка душевная, батько!
- Так ё***! Это ж Вильям Басински, голова-картошка! «Помирающие петли». Это ж *******ть какое *****!
- ******! Она как ****** ** ***** ***!
- ****!
- *** ******* *** ****!
- ****!
- Ну так ****!
Оба хохочут: Пекта – высоко и дребезгом, Уоллес Игуанович – басовито, правильно. Еще молчат, а вокруг петли осыпаются и гибнут под натиском Большой Пустоты. Потом командир щурится и выдает:
- А Зипка твоя хороша… Видал ее на конькодроме, когда резервные гуляли.
- Да…, тянет Пекта, расплываясь лицом.
- Я тебе про тату разъяснял, помнишь?
- Ну…
- Так это у тебя не тату, Пекта, это у тебя того, поважнее…
- А чё?
- Это у тебя… ПЕКТАГРАММА!
И тут – грохот, огонь нездешний в глаза сыпет. Чуть снизу вражеская тарелка черная вздымается и лупит из базук по гнезду россейскому. Уоллес Игуанович в мильонный раз отпрыгивает от смертельного молоха, хватает бластер и пиздошит по иллюминаторам окаянным. Левой руки не чувствует, да и хоть бы с ней. Дым ядучий, тарелка отлетает и командир еще раз хуярит наугад. Потом взрыв и темнота, тьма…

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Ох, голова тяжелая. Чугунок, чугунок как и есть… Дымище, ни стен, ни крыши в лофте… В полу дыротень, сапога одного нет… На втором винил расплавился…
- Пекта, Пекта! Живой, братко? Башка, живой? Тыт, тыт…
Старый вояка разбирает груду металла покореженного и всякой сифозы поплавленной. Видит – ноги пораненные в мусоре торчат, обмирает. Волосы дерет седые, кривится. Кулаком грозит этому Вавилону губительному, кричит с 27-го этажа:
- ***** * **** ** **** ********** *** ****!!!
А музыка все играет. И грустные петли, в разладе с прошлой жизнью, осыпаются на бледные ноги Пекты, с тонким плачем…

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Зипа проходит по широкому пандусу вниз. Сегодня перемирие. Вокруг толпа-толпой. И детишки из бомбоубежищ повысыпали и старички. Детей Зипа любит. И ей все улыбаются – а как такой ладненькой аэровафлистке не улыбнуться? Уж больно пригожа – волосы, что лучи от Ярила! В сумочке, из мохнотыря пошитой, лежит новая вафля дигитальная, с дарственной от Интенданта. Весна идет! Война закончена! Теперь только зот-доги на барбекю рваться будут! Искры кругом, оркестро лупит! А там, там – у катка ее должен ждать чувачок родимый. Стучит Зипка каблучками, спешит к суженому. И – видит: командир Пектин, страшенный дядька, весь в бинтах да кольцах, стоит… А на лице, на лице… Все Зипа на лице его каменном читает и перехватывает в горлышке и слезы как потоп всемирный. А командир, Уоллес Игуанович мудрый, берет ее руку крепко и кусочек кожи вкладывает решительно… Потом кланяется и в сторону Мудзона поспешает, не оглядываясь. Старик бормочет…
- Вот она вам и тату-3000, ешкин-корень… Эх, молодежь! Домой пора… Домой! К деткам, на Льюльяйльяко…

Интервью писателя Чарльза Буковски актеру Шону Пенну для уорхоловского журнала «Interview» (Сентябрь, 1987).

О БАРАХ

Хватит с меня всех этих барных штучек. Вычеркните это из моего списка дел. Сейчас, когда я иду в бар, меня тошнит, я захожу в двери и начинаю блевать. Я повидал слишком много баров, чертовски много. Понимаешь, всё это больше подходит, когда ты помоложе. Когда тебе нравится помахаться кулаками с кем-нибудь, поиграть в мачо, пытаясь подцепить шлюху. В моем возрасте всё это уже не нужно. Теперь я захожу в бар, чтобы просто помочиться. Слишком много лет я там провел.

ОБ АЛКОГОЛЕ

Алкоголь, возможно, одна из величайших вещей на земле, и мы неплохо ладим. Он разрушителен для большинства людей, но не для меня. Все то, что я создаю, я делаю пока пьян. Даже с женщинами. Понимаешь, я всегда был сдержан во время секса, а алкоголь сделал меня более свободным, сексуально свободным. Это облегчение, потому что я, в общем-то, довольно робок и замкнут, а алкоголь позволяет мне быть этаким героем, широко шагающим сквозь время и пространство, совершая все эти геройские поступки… Так что я люблю его… да!

О КУРЕНИИ

Я люблю курить. Сигареты и алкоголь уравновешивают друг друга. Я курю, чтобы очнуться от пьянства и, знаешь, курю так много, что обе ладони становятся желтыми. Видишь, как будто перчатки надел… почти коричневые… и тогда ты говоришь: «Вот дерьмо, на что же похожи мои легкие? Боже мой!».

О ДРАКАХ

Самое приятное, когда ты уделываешь парня, которого и не предполагал уделать. Однажды я имел дело с одним таким, он наговорил мне кучу всего. Тогда я сказал: «Окей, выйдем». С ним совсем не было проблем – я легко его уложил. Он валялся на земле с разбитым носом – полный комплект, в общем. «Черт возьми, ты двигался медленно, я думал быстро с тобой разделаюсь, а когда началась эта драка, я вообще не видел твоих рук, ты был охуенно быстр. Что случилось?» – на что я ответил: «Чувак, я не знаю. Все было как обычно».

О КОТАХ

Хорошо иметь целую кучу котов вокруг. Если чувствуешь себя плохо – посмотри на кошек, тогда тебе станет лучше, потому что они всё знают, знают таким, какое оно есть на самом деле. Их ничем не удивишь. Они просто знают. Они – спасители. Чем больше у тебя котов, тем дольше ты проживешь. Если у тебя сто котов, то ты проживешь в десять раз дольше, чем если бы у тебя было только десять. Однажды это обнаружится, и люди станут заводить по тысяче кошек и жить вечно. Это в самом деле смешно.

О ЖЕНЩИНАХ И СЕКСЕ

Женщины… Скажешь пару слов, схватишь за руку: «Пойдем, детка!», затащишь в спальню и оттрахаешь. И они идут! Попав в этот ритм однажды, ты должен продолжать двигаться. Парень, вокруг столько одиноких женщин! Они хорошо выглядят, только надо законтачить. Они сидят все такие одинокие, ходят на работу, с работы… Для них многое значит иметь какого-нибудь парня, который всовывает им. Если он сидит рядом, пьет и разговаривает – вот оно, удовольствие. Дааа… все было круто… и я был счастлив. Современные женщины… они не будут штопать тебе карманы, забудь об этом! Я называю их машинками для нытья. Всё всегда идет не так, когда смываешься от них. И послушай, когда ты проходишь сквозь эту истерию… забудь это. Я выхожу, сажусь в машину и валю. Куда угодно. Заказываю где-нибудь чашку кофе. Где угодно. Что угодно, кроме еще одной женщины. Я полагаю, они только выглядят по-разному, а? Истерия начинается… они разорены. Ты уходишь – они не понимают. «КУДА ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ?» – «Детка, я поищу бордель в другом месте!». Они думают я женоненавистник, но нет. Это все слухи. Они только и слышали, мол: «Буковски – шовинистская свинья», но они не удосуживаются проверить первоисточник. Конечно, временами я выставляю их не с лучшей стороны, но я также поступаю и с мужчинами. Я и с собой так поступаю. Если я действительно думаю, что что-то хреново, то я говорю, что это хреново, неважно кто передо мной – мужчина, женщина, ребенок ли, собака. Женщины такие обидчивые, думают они особенные. В этом их проблема.

«ПЕРВЫЙ РАЗ»

Первый, он же и самый странный – она научила меня как лизать «киску» и всем этим дерьмовым штучкам. Я ни черта не знал. Она сказала: «Знаешь, Хэнк, ты великий писатель, но ты ни черта не знаешь о женщинах!» – «Что ты имеешь в виду? Я многих перетрахал» – «Нет, ты не понимаешь. Дай-ка я научу тебя кое-чему» – «Окей». «Ты хороший ученик, схватываешь на лету». Вот и все. Всё это дерьмо типа «eatin’ pussy» – своего рода средство. Мне нравится доставлять им удовольствие, но… Послушай, всё это переоценено. Секс великая вещь только тогда, когда больше нечем заняться.

О СОЧИНИТЕЛЬСТВЕ

Я написал один рассказ с точки зрения насильника, изнасиловавшего маленькую девочку. За это люди обвиняют меня. Однажды меня спросили: «Вам нравится насиловать маленьких девочек?», на что я ответил: «Конечно, нет. Я фотографирую жизнь». У меня бывали неприятности со многими моими произведениями. С одной стороны, поэтому продается сколько-то книг, но с другой – когда я пишу, то я пишу для себя… (*затягивается сигаретой*)… Я люблю это. Затянуться – это по мне, а пепел – для пепельницы… Я никогда не пишу днём. Это как голым пробежать по магазину. Каждый может увидеть тебя. А ночью… Вот тогда ты можешь потрюкачить…

О ПОЭЗИИ

Я всегда вспоминаю среднюю школу – когда раздавались слова «поэт» или «поэзия», все начинали смеяться и подтрунивать. И я могу объяснить почему, потому что поэзия – это фальшивка. Она слишком переоценена. Это куча хлама. Почти все стихи это чепуха. Это надувательство, подделка. Но не пойми меня неправильно, было несколько хороших поэтов. Один из них китаец, его звали Ли По. Он мог вложить больше чувств, реальности и переживаний в четыре или пять строчек, в то время как большинству поэтов для этого надо исписать двенадцать или четырнадцать страниц чепухи. И он тоже пил вино. Он клал свои стихи в костер, спускал вниз по реке и пил вино. Императоры любили его, они понимали, что он писал… Конечно, он сжигал только плохие стихи (*смеется*). Что я пытался сделать, прощу прощения, так это внести частичку жизни рабочего с фабрики… вопящая жена, когда он возвращается домой… реальности существования каждого… то, что так редко рассматривается в стихах. Так и запиши, что я говорю – поэзия это дерьмо, позорище.

О CЕЛИНЕ

Впервые я прочитал Селина лёжа в кровати с большой коробкой крекеров «Ритц». Я начал его читать и есть эти крекеры, и смеялся, и ел крекеры. Я прочитал весь роман за один присест, опустошив всю коробку «Ритца». И потом попытался встать за водой. Ты должен был на это посмотреть – я не мог пошевелиться. Вот, что делает с тобой хороший писатель. Он чертовски близок к тому, чтобы прикончить тебя… впрочем, с плохим тоже самое.

О ШЕКСПИРЕ

Он нечитабелен и переоценен. Но люди даже не хотят этого слышать. Понимаешь, ты не можешь покуситься на святое. Шекспира пронесли сквозь века. Ты можешь сказать: «Вон тот сукин сын – вшивый актеришка!», но ты не можешь сказать, что Шекспир – дерьмо. Если что-то существует с давних пор, то все эти снобы так и прирастают к нему, как прилипалы. Если снобы чувствуют, что что-то защищено… то они прилипают к этому. И когда в этот момент ты говоришь правду, они бесятся. Они не могут этого вынести. Ты нападаешь на их мышление. Мне это противно.

О ЛЮБИМОМ МАТЕРИАЛЕ ДЛЯ ЧТЕНИЯ

Я прочитал в The National Enquirer статью под названием «Ваш муж гомосексуалист?». Бывало, Линда говорила мне: «У тебя голос, как у гомика!», на что я: «Ага, сам всегда удивляюсь» (*смеется*). Так вот, там было написано: «Выщипывает ли он брови?». Я подумал, что за херня? Я всё время это делаю. И только сейчас узнаю, кто я. Я выщипываю брови… – Я гомик! Окей. Неплохо для The National Enquirer, который сообщает тебе, что ты из себя представляешь.

О ЮМОРЕ И СМЕРТИ

Последним хорошим юмористом был парень по имени Джэймс Тёрбер . Его юмор был так крут, что его просто проглядели. Сейчас таких называют психологами/психиатрами на все времена. Он просекал все эти штучки между мужчиной и женщиной – и люди это понимают. Он был панацеей. Его юмор был настолько реален, что ты почти кричал от смеха. Помимо Тёрбера я не могу думать о ком-либо еще… У меня есть чуточку от него… но он слишком далёк для меня. То, что есть у меня, я не могу назвать юмором по-настоящему. Могу назвать это «забавной остротой». Я почти помешан на ней. Не имеет значения, что произошло – это смешно. Почти всё – смешно. Мы срём каждый день – это смешно. Ты так не думаешь, а? Мы писаем, едим, в наших ушах скапливается сера, жир на волосах. Мы должны себя скрести. Действительно мерзко и тупо, а? И сиськи бесполезны, бесполезны… Знаешь, мы чудовищны. Если мы сможем это понять, то сможем полюбить себя… пойми, насколько мы нелепы, с нашими кишками болтающимися повсюду, по которым гавно так и течет, как только мы смотрим в глаза друг другу и говорим «Я люблю тебя». Всё внутри нас каменеет, превращается в гавно, но мы никогда не пукнем рядом друг с другом. Тут есть над чем посмеяться. А потом мы умираем. Но смерть не заслужила нас. Она не предъявляет никаких доказательств – мы предъявляем. А рождение – что, мы заслужили жизнь? В самом деле, нет, однако ж прочно мы засели в ублюдке… Меня это возмущает. Меня возмущает смерть. Меня возмущает жизнь. Я возмущен тем, что цепляюсь между ними. Ты знаешь, сколько раз я пытался кончить жизнь самоубийством? (*Линда спрашивает: «Пытался?»*) – Не торопи меня, мне только 66 лет, и я ещё работаю. Когда у тебя комплекс самоубийцы, тебя ничто не беспокоит… только не сбиться с пути. Так или иначе, но это беспокоит тебя. Почему? – Потому что для этого ты используешь свой разум, а не сердце.

ОБ ИППОДРОМЕ

Я никогда не ездил верхом. Я не интересуюсь лошадьми, так же как и тем, как поступить – правильно или нет… избирательно. Я пытался когда-то зарабатывать на ипподроме. Это тяжело. Но это и восхитительно. Всё на кону – деньги на жильё – всё. Но обычно ты слишком осмотрителен… и это уже не то. Как-то раз я сидел в первых рядах, на повороте. В забеге было двенадцать лошадей, и все они сбились в кучу. Они смотрелись как большущий снаряд. Все, что я видел, так это здоровенные лошадиные задницы, которые двигались вверх и вниз. Дикое зрелище. А я смотрел на эти лошадиные задницы и думал: «Это сумасшествие, это полное безумие!». Но вот потом бывают дни, когда ты выигрываешь четыреста или пятьсот долларов, ты угадываешь восемь или девять гонок подряд и чувствуешь себя Богом, ты знаешь всё. Всё сходится.

О ЛЮДЯХ

Я не слишком-то смотрю на людей. Это мешает. Если долго смотришь на кого-то, то начинаешь становиться похожим на него. Люди… По большей части я могу обойтись и без них. Они опустошают меня, а не наоборот. Я не испытываю уважения ни к одному человеку. Из-за этого у меня бывают проблемы… Я вру, но поверь мне, это правда.

ОБ УЗНАВАЕМОСТИ

Недавно сижу там, и чувствую, что на меня пялятся. А я знаю, что будет дальше, поэтому встаю, чтобы уйти, понимаешь, да? И тут начинается: «Извините…», и я отвечаю: «Да, в чем дело?», он спрашивает: «Вы Буковски?», я говорю: «Нет!», на что он: «Думаю, люди спрашивают у вас это каждый раз, не так ли?», и я: «Да!» и ухожу. Впрочем, мы уже это обсуждали. Частная жизнь бесценна. Знаешь, мне нравятся люди. Это замечательно, что они любят мои книги и всё такое… но я не книга, понимаешь? Я тот парень, который их пишет, но я не хочу, чтобы меня осыпали розами и так далее… Я хочу, чтобы они дали мне спокойно подышать. А им хочется пообщаться со мной. Они ожидают, что я притащу несколько шлюх, поставлю дикую музыку и врежу кому-нибудь… а? Но они-то читают рассказы! Мать вашу, всё это произошло 20-30 лет назад!

О СЛАВЕ

Она разрушительна. Она шлюха и сука, разрушитель на все времена. Мне выпала самая сладкая слава, потому что я знаменит в Европе и неизвестен здесь. Я счастливчик. Слава по-настоящему ужасна. Она меряет тебя по общему знаменателю, и от этого мозги работают уровнем ниже. Никуда не годится. Выбирать публику куда лучше.

ОБ ОДИНОЧЕСТВЕ

Я никогда не был одинок. Бывает, я сидел в комнате и чувствовал себя убийственно, я был в депрессии, мне было так херово, что хуже просто некуда, но я никогда не допускал мысли, что кто-то может зайти в комнату и помочь мне… то есть вообще возможность того, что какое-то количество людей может зайти в комнату. Другими словами, одиночество это что-то, что никогда меня не беспокоило, потому что я всегда чувствую этот ужасный зуд одиночества. Он присутствует на вечеринке, на стадионе полном радостного народу – так что и там я ощущаю одиночество. Цитируя Ибсена: «Сильнейший всегда самый одинокий». Меня никогда не посещали мысли, типа: «Так, сюда придет симпатичная блондика, потрахается со мной, потрет мне яйца, и я буду себя прекрасно чувствовать» – это не поможет. Ну, ты знаешь, как это обычно бывает с людьми: «Вау, сегодня вечер пятницы, а ты что делаешь? Просто сидишь тут?» – «Да». Потому что снаружи ничего нету. Только тупость. Тупые люди собираются с тупыми людьми. Пускай отупляют себя. Я никогда не страдал от необходимости пойти куда-нибудь вечером. Я прятался в барах, потому что не хотел прятаться на фабриках. Вот и всё. Приношу извинения миллионам, но я никогда не был одинок. Я люблю себя. Я – самое лучшее развлечение из того, что у меня есть. Давайте пить больше вина!

О СВОБОДНОМ ВРЕМЕНИ

Это очень важно – уметь отдыхать. Темп – это главное. Но без остановок и длительного ничегонеделания – так ты можешь всё потерять. Будь ты актер, домохозяйка, кто-угодно… должны быть долгие перерывы между пиками, когда ты ничего не делаешь. Ты просто лежишь в кровати и смотришь в потолок. Это очень, очень важно… Просто совсем ничего не делать – очень и очень важно. И сколько людей в современном обществе так поступают? Очень немногие. Поэтому вокруг так много сумасшедших, разочарованных, сердитых и полных ненависти людей. Давно, ещё до того как я познакомился с множеством женщин и поженился, я закрывал все шторы и ложился в кровать на три или четыре дня. Вставал только посрать. Я съедал банку бобов и возвращался обратно в кровать. Потом я одевался и выходил наружу. И солнечный свет был восхитителен, и звуки были обалденные. Я чувствовал себя полным сил, словно перезаряженная батарейка. Но знаешь, что ставило на место? Первое человеческое лицо, которое мне попадалось, – и я сразу терял половину своего заряда. Отвратительное, пустое, бессмысленное, бесчувственное лицо, наполненное капитализмом. «Ооо! Половины как не бывало». Но все равно – это того стоило, ведь половина еще оставалась. Так что да, свободное время. Но я не имею в виду какие-то глубокие размышления, я имею в виду никаких мыслей вообще. Без раздумий о прогрессе, о самом себе. Просто… как слизняк. Это прекрасно.

О КРАСОТЕ

Нет такой вещи как красота, особенно в человеческом лице, в том, что мы называем физиономией. Это все подсчитанная и воображаемая подгонка. Мол если нос не слишком торчит, бока в порядке, если уши не слишком большие, если волосы длинные… Это мираж обобщения. Люди думают, что определенные лица красивы, но, на самом деле, они таковыми не являются, математически равны нулю. Настоящая «красота», конечно, исходит от характера, а не от того, какой формы брови. Большинство женщин, которым я говорил, что они красивы… ужас, они выглядели как супницы.

ОБ УРОДСТВЕ

Не существует такой вещи как уродство. Есть вещь, называемая недостатком или дефектом, но внешнего «уродства» не существует…

ПОПКОРН И ОБЛОМ

Была зима, я умирал с голоду, пытаясь стать писателем в Нью-Йорке. Я не ел три или четыре дня. В конце концов, я сказал: «Куплю себе здоровый пакет попкорна». О Господи, я не ел так долго, что это было истинным наслаждением. Каждое зернышко, понимаешь, каждое зернышко было как стейк! Я жевал, а попкорн падал в мой пустой желудок. И мой желудок говорил: «СПАСИБО! СПАСИБО! СПАСИБО!» Я был в раю. И тут мне повстречались двое: «Черт возьми!» – сказал один другому, «Что это было?» – «Ты видел как вон тот парень ест попкорн? Это ужасно!». Так мне не дали насладиться оставшимся попкорном. Я задумался, что он имел в виду, говоря, что «это ужасно»? – Мне было райски хорошо. Может, я был немного грязноват… Они всегда могут обломать тебе кайф, ляпнув что-нибудь.

O ПРЕССЕ

Я из тех, на кого любят понападать. «Буковски омерзителен!» – это веселит меня, «Он ужасный писатель!» – и я улыбаюсь еще больше. Мне это нравится, я как бы кормлюсь на этом. Однажды кто-то сказал мне: «А знаешь, они преподают тебя в таком-то и таком-то университете» – у меня челюсть отвисла. Не знаю… быть настолько распространенным – это ужасно. Чувствуешь, что сделал что-то не так. Я наслаждаюсь плохими вещами сказанными обо мне. Это увеличивает продажи и злит меня. Я не люблю, когда все хорошо, потому что я сам хороший. А злоба? Да, она дает дополнительное пространство. (*Поднимает вверх палец на левой руке…*) Ты когда-нибудь видел этот палец? (*Палец выглядит застывшим в форме буквы «L»*). Однажды ночью я сломал его, когда был пьян. Я не знаю как так получилось, но… я думаю, он разве что в неправильном положении. Но он классно работает с клавишей «а» на печатной машинке…

О СМЕЛОСТИ

Большинство так называемых смелых людей лишены воображения. Они не могут себе представить, что произойдет, если что-то вдруг пойдет не так. Настоящая отвага подавляет воображение, и заставляет людей делать то, что они должны делать.

О СТРАХЕ

Я ничего не знаю об этом. (*Смеется*)

О ЖЕСТОКОСТИ

Думаю, что жестокость часто неверно толкуется. Определенная жестокость нужна. В каждом из нас есть энергия, которая просится наружу. Думаю, что если эту энергию зажать, то мы сойдем с ума. Мир во всем мире, которого мы все так хотим, на самом деле не есть желанная цель. Что-то в нашем устройстве не позволяет этому осуществиться. Поэтому я люблю смотреть бокс, и поэтому в молодости я любил помахать кулаками в подворотнях. Жестокость иногда называют «достойным выплеском энергии», существуют «привлекательное сумасшествие» и «отвратительное сумасшествие». Жестокость существует в хороших и плохих формах. Так что, фактически… это бессмысленный термин. Просто не слишком делайте это за счет других, тогда всё будет нормально.

О БОЛИ

Когда я был ребенком, у меня были большие нарывы и меня сверлили. От этого ты становился устойчивее к боли. Как-то в поликлинике, когда меня иссверливали насквозь, кто-то заметил: «Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь был так спокоен под иголками». Это не храбрость – если ты получил определенное количество физической боли, то дальше ты становишься спокойнее – это развитие, приспосабливание.

О ПСИХИАТРИИ

Что получают пациенты? Они получают счёт. Думаю, проблема между психиатром и пациентом в том, что психиатр следует книжке, пока пациент рассказывает, что жизнь сделала с ним или с ней. И даже если книжка может чем-то помочь, страницы в ней остаются одними и теми же, а каждый пациент немного отличается от предыдущего. Индивидуальных проблем больше чем страниц. Понимаешь? Слишком много сумасшедших людей, чтобы говорить: «с вас столько-то долларов за час, а когда прозвенит звонок – мы закончим». Только одно это может свести с ума еще не до конца свихнувшегося человека. Люди только начинают открываться, им становится лучше, как психиатр говорит: «Сестра, назначьте следующий сеанс» – это ненормально. Это воняет на весь мир. Этот парень хочет тебя трахнуть в задницу, вместо того, чтобы вылечить. Ему нужны только твои деньги. Когда звонит звонок, заходит следующий «псих». Чуткий «псих» поймет, когда прозвенит звонок, что его наебали. Не существует временных рамок в лечении сумасшествия, так же, как и не существует счетов за это. В большинство из психиатров, которые мне встречались, я сумел заглянуть чуточку глубже. Им слишком уютно… думаю, им всем слишком уютно. Пациенту хочется меньше безумства, а не еще больше. Ааааа! (*вздыхает*). ПСИХИАТРЫ ПОЛНОСТЬЮ БЕСПОЛЕЗНЫ!

О ВЕРЕ В БОГА

Вера хороша для тех, у кого она есть. Только не надо грузить этим меня. У меня веры в моего водопроводчика больше, чем в вечную жизнь. У водопроводчиков хорошая работа, они поддерживают сток дерьма.

О ЦИНИЗМЕ

Меня всегда обвиняли в цинизме. Я думаю, что цинизм – это как прокисший виноград. Цинизм это слабость. Это отвечать на «Всё идет не так! ВСЁ ИДЁТ НЕ ТАК!» – «Это не правда! Это не правда!» – понимаешь? Цинизм – это слабость, которая сдерживает тебя от того, чтобы справиться с тем, что происходит в данную минуту. Да, цинизм – определенно слабость, так же, как и оптимизм. «Солнышко светит, птички поют – так мило» – это тоже чепуха. Истина лежит где-то посередине. Что есть, то есть. Так что, если ты не готов это усвоить… плохи твои дела.

О МОРАЛИ

Ситуация может быть совсем не ужасна, но вот тот, кто судит, может превратить ее в сплошной ад. Думаю, люди переучились. Ты хочешь разузнать, что происходит с тобой, как ты будешь на это реагировать. Я сейчас произнесу странный термин… «добро». Не знаю, откуда оно берется, но я чувствую, что от рождения в нас есть какая-то частичка доброты. Я не верю в Бога, но я верю в эту «доброту», которая как стержень проходит сквозь нас. Её можно воспитать. Всегда происходит что-то волшебное, когда на автостраде, набитой машинами, кто-то вдруг освободит для тебя место, чтобы ты перестроился в другой ряд… Это обнадеживает.

ОБ ИНТЕРВЬЮ

Это сбивает с толку, как будто тебя за руку схватили. Так что я никогда не говорю всей правды. Я люблю поиграть и пошутить немного, поэтому я выдаю немного дезинформации, чтобы поразвлечься и наговорить чепухи. Если хотите узнать обо мне, никогда не читайте интервью. Это в том числе.

как-то так сложилось, что предки не отправляли меня в пионерские лагеря. они отправляли меня к бабушке. бабушка работала учительницей в школе, а когда ушла на пенсию, подумала что не хочет жить в городе, а хочет жить в деревне и купила дом.

вообще-то моя бабушка всегда была редкой сучности сукой, можно даже сказать сукой сук. хотя это, на первый взгляд, незаметно, поскольку она не совсем тупа. но я не об этом, я о том, что в детстве вместо пионерских линеек, горнилок и зорек, я наблюдал тру деревенский трэшняк..

деревня – это пиздец. это очень пиздец, правда. я приезжал туда в чистой одежде, аккуратный и сдержанный, но буквально за пару дней дичал и безумел. я не могу назвать это чувство ностальгией, потому что не скучаю по этому расчудесному времени. однако каникулы у бабушки подарили мне дикое количество экспириенса. например, я был покусан огромной собакой, у меня были вши, я часто напарывался на ржавые гвозди, резался консервными банками, падал с велосипеда или наступал в стекло, играл с мертвыми крысами в «полет навигатора», ловил рыбу руками, а однажды довел нервного соседского мальчика до бешенства и он довольно долго бегал за мной, размахивая над головой цепью и орал «убью тебя нахуй!«. я оглядывался и, по выражению его лица, понимал, что он совсем не шутит. это заставляло меня бегать по-настоящему быстро. вообще-то мы с ним, вроде как, были друзьями, но почему-то довольно часто кидали друг в друга камни, стараясь попасть в голову.

еще я лазал по деревьям, поджигал все, что можно поджигать, падал с мотоцикла и скрывался от взрослых деревенских гопников, потому что нам с приятелем однажды хватило ума натянуть нитку над дорогой и поймать пару мотогопников в эту незамысловатую ловушку. нитку мы, разумеется, натягивали как раз на уровне лица. нас это веселило, но недолго, потому что потом мы в основном бегали.

иногда я беседовал с местным дауном. добрые люди научили его отвечать «я жопа» на вопрос «ты кто?«. ты кто? я жопа. ты кто? я жопа. иногда этот даун хотел играть с нами в мячик или в робин гуда, но мы с ним не играли, потому что побаивались, что ему придет в голову что-нибудь или он кого-нибудь случайно покалечит, все-таки он был уже совсем взрослый (у него росла борода).

там я научился по-настоящему материться и научился собирать конопляную пыльцу. с мотоприятелем мы уезжали купаться на карьер, там была чистая вода и совсем ничего не росло, рыбы там тоже не было. люди там бывали редко, а если бывали, то купались голые. иногда они даже незатейливо совокуплялись на берегу, что нас очень радовало.

однажды мне «повезло» увидеть как режут корову. мне не разрешали на это смотреть, но я очень хотел, поэтому залез на крышу и посмотрел. тогда я понял почему мне не разрешали и как-то иначе, наверное, стал относиться к людям, коровам и бабушке. это всегда казалось мне очень странным, как деревенские люди заботятся о своих животных, придумывают им имена, переживают за них, чешут за ухом, и потом устраивают кровавую бойню. «когда приходит время«. а то, что я увидел, выглядело примерно так:

когда мне исполнилось 15, бабушка сказала предкам, чтобы они меня больше не отправляли к ней на каникулы, потому что я безумен и она не может за меня отвечать.

такая история.

Печать столько насмехалась над религией, что высмеивание это вошло в обычай. Под флагом защиты партийных интересов, печать так рьяно выгораживает преступников, занимающих официальные посты, что она сделала сенат Соединенных Штатов нравственно слепым, — его члены не способны понимать, что такое преступление и что такое честь сената. Печать так беззаботно относится к нечестным поступкам, что господа конгрессмены, подрядившись служить стране за определенную плату, спокойно залезают в государственный карман, ища для себя дополнительного вознаграждения, и бывают удивлены и обижены, когда кто-нибудь поднимает шум из-за таких пустяков.

Я утверждаю, что вину за это безобразное положение несут газеты, — если не целиком, то все же в значительной степени. У нас свободная печать, даже более чем свободная, — это печать, которой разрешено обливать грязью неугодных ей общественных деятелей и частных лиц и отстаивать самые чудовищные взгляды. Она ничем не связана. Общественное мнение, которое должно бы удерживать ее в рамках, печать сумела низвести до своего презренного уровня. Существуют законы, охраняющие свободу печати, но, по сути дела, нет ни одного закона, который охранял бы граждан от печати! Человек, решившийся пожаловаться в суд на клевету в прессе, еще до начала законного разбора дела оказывается один на один со всевластным газетным судилищем и становится объектом самых наглых издевательств и оскорблений. В Англии обидчивый Чарльз Рид может судиться с газетами и добиваться решения в свою пользу, у нас в Америке он живо изменил бы тактику: газеты (при поддержке своих выучеников-читателей) быстро внушили бы ему, что уж лучше стерпеть любую клевету, нежели жаловаться на них в суд и становиться всеобщим посмешищем.

Мне кажется, что нравственность в Соединенных Штатах падает в той же пропорции, в какой растет число газет. Чем больше газет — тем хуже нравы. Я считаю, что на одну газету, приносящую пользу, приходится пятьдесят, приносящих вред. Когда в каком-нибудь добропорядочном городишке учреждается газета, мы должны это воспринимать как катастрофу.

За последние тридцать-сорок лет в тоне и поведении печати произошли весьма существенные и печальные перемены (я имею в виду рядовую газету, потому что отдельные скверные образцы существовали и в прежние времена). Раньше рядовая газета выступала как поборник добра и нравственности и старалась придерживаться правды. Не то теперь. На днях одна солидная нью-йоркская газета напечатала передовую статью, в которой оправдывала казнокрадство на том основании, что членам конгресса мало платят, — как будто это оправдание для воровства. Несомненно, многие меднолобые читатели вполне удовлетворились таким новым освещением вопроса. Зато мыслящие люди относятся к нашим «фабрикам лжи» иначе. Для них утверждение: «Раз прочел в газете, значит правда» — давно уже звучит саркастически. Но, к сожалению, люди не думающие, которые составляют подавляющее большинство нашего, как и всех прочих народов, верят газетам и поддаются их влиянию. Вот где корень зла!

В современном обществе печать — это колоссальная сила. Она может и создать и испортить репутацию любому человеку. Ничто не мешает ей назвать лучшего из граждан мошенником и вором и погубить его навеки. Лгал ли м-р Колфакс, или говорил правду, теперь уже невозможно выяснить, но он до самой своей смерти проходит с ярлыком враля, — ибо таков был приговор газет. Наши газеты — решительно все без исключения — славят «Черного плута», раздувая его успех. А ведь они легко могли бы убить его одним залпом презрительного молчания! Власти допускают процветание таких листков, как «Происшествия за день» или «Полицейская газета», потому что наша высоконравственная печать давно развратила читателей, приучила их любить непристойности, сделала равнодушными к беззаконию.

В газетах западных штатов охотно напечатают редакционную статью, выражающую самые гнусные, вредные взгляды, — стоит только заплатить владельцу по доллару за строчку.

Почти все газеты оказывают поддержку преступникам вроде Розенсвига и, публикуя их платные объявления, помогают
им находить новые жертвы. Ни для кого из нас это не секрет.

Во время суда над убийцей Фостера нью-йоркские газеты делали вид, будто они за губернатора и просят читателей поддерживать его намерение действовать строго по закону; но они напечатали целую страницу тошнотворных плаксивых просьб помиловать убийцу — в качестве платного объявления. И я полагаю, они напечатали бы кучу клеветы на губернатора, чтобы парализовать всю его дальнейшую деятельность на этом посту, если бы только явился кто-нибудь и заплатил им — как за объявление. Газета, которая ради денег мешает совершаться правосудию, представляет серьезную угрозу для благополучия граждан.

Общественное мнение нации — эта грозная сила — создается в Америке бандой малограмотных, самодовольных невежд, которые не сумели заработать себе на хлеб лопатой или сапожной иглой и в журналистику попали случайно, по пути в дом призрения. Я лично знаком с сотнями журналистов и знаю, что суждения большинства из них в частной беседе не стоят выеденного яйца. Но когда один из таких господ выступает на страницах газеты, тогда уже говорит не он, а печать, и писк пигмея уже не писк, а громоподобный глас пророка.

По собственному опыту я знаю, что журналисты склонны ко лжи. Несколько лет тому назад я сам ввел на Тихоокеанском побережье особый и весьма живописный вид вранья, и он до сих пор не выродился там. Когда я читаю в газетах, что в Калифорнии прошел кровавый дождь и с неба падали лягушки, когда мне попадается сообщение о найденной в пустыне морской змее или о пещере, утыканной алмазами и изумрудами (и обязательно обнаруженной индейцем, который умер, не успев досказать, где эта пещера находится), то я говорю себе: «Ты породил это детище, ты и отвечай за газетные небылицы». Привычка — вторая натура: мне по сей день приходится все время следить за собой, чтобы не отклоняться от правды.

Каждый из нас рано или поздно несомненно почувствовал на собственной шкуре, что значит разнузданность печати. Бедный Стенли считался в Англии чуть ли не богом, хвала ему звучала повсюду. Но никто не говорил о его лекциях — люди деликатно воздерживались от этого, считая, что отмечают более важные его достоинства. А наши газеты разорвали несчастного на куски, разбросав его останки от Мэна до Калифорнии, — и все лишь потому, что Стенли оказался неважным оратором. Насмарку пошел его громадный труд в Африке, авторитет его растоптан и уничтожен, и до сих пор дурная слава гонится за ним из города в город, из деревни в деревню, словно Стенли совершил какое-то страшное, кровавое преступление.

Брет Гарт жил в безвестности, пока газеты не открыли его и не вознесли до небес, — все редакторы Америки выбегали в любую погоду за дверь — рассматривать в телескопы новоявленное светило и махали ему шляпами, пока шляпы не превращались в клочья и не приходилось занимать головные уборы у знакомых. Но вот в семье Брет Гарта кто-то заболел; встревоженный и расстроенный, он написал вместо очередного рассказа о язычнике-китайце довольно слабую статью, — и сразу же бывшие поклонники возопили: «Да ведь он мошенник!» — и набросились на Брет Гарта. Его стащили на землю, топтали ногами, таскали по грязи, мазали дегтем и вываливали в перьях, сделали мишенью, и до сих пор в него летят комья грязи. В результате Брет Гарт прочел только девятнадцать лекций за целый год и выступал при почти пустых аудиториях; слушателей было так мало, и они сидели так далеко друг от друга, что ни одно слово не долетало до двух человек в одно и то же время. Брет Гарт сражен, больше ему не подняться. А ведь он человек большого дарования и мог бы многое сделать и для нашей литературы и для себя, если бы ему больше повезло. Впрочем, сам Брет Гарт дал маху, оказав денежную услугу одному голодавшему прощелыге из нашей братии, этакому журналисту из сапожников, — а тот, вернувшись в Сан-Франциско, поторопился опубликовать в газете разоблачительную статью на целых четыре столбца о преступлениях своего благодетеля, заставляющую краснеть каждого порядочного человека. Газета, поместившая эту мерзость, явно злоупотребила предоставленной ей свободой.

В одном городе в штате Мичиган я отказался сесть за стол с редактором местной газеты, который был пьян: в статье о моей лекции этот редактор назвал ее вульгарной, непристойной и поощряющей пьянство. А ведь он даже не был на моей лекции! Кто знает, если бы он ее прослушал, то, возможно, бросил бы пить.

В Детройте одна газета утверждала, что я развлечения ради, систематически избиваю свою жену и уже так ее искалечил, что она не в силах прятаться, когда я в обычном своем невменяемом состоянии вваливаюсь в дом. Разрешите вам сказать, что добрая половина этого сообщения — чистейший вымысел! Я мог бы, конечно, подать в суд за клевету, но я уже научен горьким опытом! Если бы я затеял дело, то все американские газеты — за считанными достойными исключениями — весьма обрадовались бы известию о том, что я истязаю жену, и довели бы эту новость во всех подробностях до сведения читателей.

Не стоило бы в этом признаваться, но я и сам печатал злостные клеветнические статьи о разных людях и давно заслужил, чтобы меня за это повесили.

На этом я заканчиваю. В общем, я считаю, что наша печать взяла себе слишком много воли. Не ощущая здорового сдерживающего влияния, газеты превратились буквально в проклятие Америки и того гляди погубят страну.
Есть у газет и кое-какие прекрасные качества, есть силы, оказывающие громадное положительное воздействие; я мог бы перечислить их и расхвалить их вовсю, но тогда вам, джентльмены, уж вовсе нечего будет сказать.

«Глупый представитель человеческого рода, человек-идиот, ты раскаешься в своем поведении, раскаешься, это говорю тебя я, граф Лотреамон, раскаешься… В течение всей моей жизни я наблюдал этих людей, всех без исключения узкоплечих, совершающих бесконечные и глупейшие поступки, растлевающих своих ближних, извращающих свои души всеми возможными способами. И они еще называли побудительными причинами таких действий – славу! Наблюдая за этим зрелищем я хотел смеяться как и все остальные, но… не мог, эта странная имитация оказалась мне недоступной… Тогда я взял бритвенное лезвие, острое, очень строе, и взрезал себе кожу вместе с мясом в том месте, где начинается раздвоение губ. На какое-то мгновение мне показалось, что я добился искомого результата. И принялся рассматривать в зеркале этот изувеченный по собственной воле рот. Но это была ошибка! Потоки льющейся крови, хлещущей из ран не позволяли мне рассмотреть, похожа ли моя улыбка на улыбки остальных смертных. Но более пристальное изучение изображения в зеркале скоро привело меня к убеждению, что все же моя улыбка была абсолютна не похожа на привычную человеческую гримасу. Иными словами я так и не засмеялся…»

Странный тревожный дух этого величайшего из современных поэтов, самого современного из современных поэтов, настолько не вяжется с традиционной сусальной ложью нашей культуры, что нам казалось, нет более радикально нонконформного чтения, более неприемлемого автора, более неусвояемого дискурса.

Сейчас поразительное время, когда становятся известными ранее тщательно цензурируемые вещи, но вместе с тем как бы исчез читатель, от которого имело бы смысл скрывать их и далее… Граф Лотреамон опубликован, каждый может войти в кристаллически-жестокую вселенную этого ослепительного гения, но… Этот «каждый» оказался фикцией, как раз тем «идиотом», борьбу с которым – и с чьим создателем Граф Лотреамон сделал целью своей странно короткой, абсолютно энигматической, но бесконечно осмысленной жизни.

Изидор Дюкасс родился 4 апреля 1846 года в Монтевидео в семье французского посланника. Уже одна эта подробность – Монтевидео – делает его уникальным. Много ли знаменитых людей мировой культуры родились в Монтевидео? Конечно, не много. Вообще, никто кроме Изидора Дюкасса там не родился. И сам он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Отныне когда в культурологии упоминается «дитя Монтевидео» ясно, что речь идет именно о нем, о самом ужасном авторе современной поэзии, о графе Лотреамоне, настоящим именем которого было «Изидор Дюкасс». Настоящее имя…. Тема «имени» является центральным моментом духовной магической реализации индивидуума. Не случайно во всех посвятительных обществах