Макс Брод, 1966: «Придумали же это уродливое прилагательное – «кафкианский». Но именно это «кафкианское» сам Кафка больше всего презирал и старался побороть. Кафкианское – это чуждое Кафке. Кафка любил естественное, неиспорченное, великое, доброе, созидающее. Не безысходное, не взбалмошно-зловещее, не странное, хотя он снова и снова замечает все это как существующее в реальности, записывает, систематизирует с мрачной иронией, но никогда не ставит во главу угла. Его нежная и крепкая как сталь душа была обращена не к уничтожению, а к расцвету. Правда по поводу тягот расцвета и созидания Кафка не обольщался. Но это же не изъян! Так должно быть. Чем искреннее человек, тем сильнее это долженствование».

Франц Кафка предвидел ужасы советского режима в «Процессе», а в «В исправительной колонии» описал будущие нацистские концентрационные лагеря. Его пророческая фигура привлекала внимание марксистов, экзистенциалистов, психоаналитиков, etc. Кому был бы сейчас интересен Франц, если б он не исследовал в своих текстах «темную» сторону человеческого существования? Благодаря его страсти к таким вечным ценностям, как несправедливость, безобразное, зло, он никогда не потеряет своей актуальности.

«Первый признак начала познания – желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, другая – недостижимой. Уже не стыдишься, что хочешь умереть; просишь, чтобы тебя перевели из старой камеры, которую ты ненавидишь, в новую, которую ты только еще начнешь ненавидеть».

«Я думаю, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Скажешь, что это может сделать нас счастливыми? Бог мой, да мы были бы столько же счастливы, если бы вообще не имели книг; книги, которые делают нас счастливыми, могли бы мы с легкостью написать и сами. На самом же деле нужны нам книги, которые поражают, как самое страшное из несчастий, как смерть кого-то, кого мы любим больше себя, как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство. Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее озеро внутри нас. Я в это верю».

«Человек может измениться только в отрицательную сторону… Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь».

«Умереть сейчас значило бы ни что иное, как погрузить Ничто в Ничто, но чувства не могли бы с этим смириться, ибо можно ли, даже ощущая себя как Ничто, сознательно погрузить себя в Ничто, причем не просто в Ничто, а в Ничто бурлящее, чье ничтожество состоит лишь в его непостижимости».

«Человеческое существо, будучи по своей сути легковесным и подобным взлетающей пыли, не терпит никакой привязи; если оно к чему-нибудь само себя привяжет, то очень скоро начнет бешено дергать свои оковы и разрывать в клочья себя, стену и цепи».

«Извне ты всегда победно расплющиваешь мир теориями — и тут же летишь вместе с ними в выгребную яму; только изнутри ты можешь сохранить покой и истинность в мире и в себе».

«… я не вправе сам себя покинуть, я совершенно один».

«… для обвиняемого движение лучше покоя, потому что если ты находишься в покое, то, может быть, сам того не зная, уже сидишь на чаше весов вместе со всеми своими грехами».

«… суд – этот грандиозный организм – всегда находится, так сказать, в неустойчивом равновесии, и если ты на своем месте самовольно что-то нарушишь, ты можешь у себя же из-под ног выбить почву и свалиться в пропасть, а грандиозный организм сам восстановит это небольшое нарушение за счет чего-то другого – ведь все связано между собой – и останется неизменным, если только не станет, что вполне вероятно, еще замкнутее, еще строже, еще бдительнее и грознее».

«Кто-то мне говорил – не помню уже, кто это был, – как все-таки удивительно, что, проснувшись рано утром, обнаруживаешь: все, по крайней мере, главное, находится на том же месте, где было накануне вечером. Ведь когда мы спим и видим сны, мы – по крайней мере, так нам кажется – пребываем в состоянии, сущностно отличном от бодрствования, и, как совершенно верно заметил тот человек, необходимо огромное присутствие духа, или, лучше, находчивости, чтобы, открыв глаза, сразу сообразить, что все вокруг – но том же месте, где было оставлено вечером. Поэтому момент пробуждения – самый опасный за весь день: если выстоять в этот момент, и при том тебя не заставят покинуть твое место, то и весь день можно прожить спокойно».

«Обычное — уже само по себе чудо! Я только записываю его. Возможно, что я немного подсвечиваю вещи, как осветитель на полу затемненной сцене. Но это неверно! В действительности сцена совсем не затемнена. Она полна дневного света. Потому люди зажмуривают глаза и видят так мало».

«При известной степени самопознания и при других благоприятствующих наблюдению за собой условиях неизбежно будешь время от времени казаться себе отвратительным».

«Чем больше ты впряжешь лошадей, тем скорее пойдет дело — то есть не скорее вырвешь из фундамента глыбу — это невозможно, — а скорее порвешь ремни и поедешь весело налегке».

«Высказанная вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; записанная, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл».

«Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и при том в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудищ, да еще, в зависимости от настроения и от раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе. «Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» не спрашивают в этих местах».

«Человек – это чудовищное заболоченное пространство. Когда его охватывает воодушевление, то в целом это выглядит так, словно где-то в каком-то углу этого болота маленькая лягушка плюхнулась в зеленую воду».

«Причина того, что потомки судят о человеке более правильно, чем современники, заключается в самих мертвецах. Человек раскрывается в своем своеобразии лишь после смерти, когда он остается один. Быть мертвым для человека значит то же, что субботний вечер для трубочиста, – с тела смывается копоть. Становится очевидным, кто кому больше вредил – современники ему или он современникам; если верно второе, значит, он был великим человеком».

«Бог создал человека по своему подобию. Человек отплатил ему тем же».

Хосе Ортега-и-Гассет одним из первых описал модель «массового общества» («Дегуманизация искусства» (1928), «Восстание масс» (1929)). Хосе был республиканцем и считал, что массы совсем обнаглели и им нужна хорошая оплеуха, с чем невозможно не согласиться!

«К массе духовно принадлежит тот, кто в каждом вопросе довольствуется готовой мыслью, уже сидящей в его голове. Наоборот, человек элиты не ценит готовых мнений, взятых без проверки, без труда, он ценит лишь то, что до сих пор было недоступно, что приходится добывать усилием».

«Цивилизация, – прежде всего добрая воля к совместной жизни. Человек, который не считается с другими, не цивилизованный человек, а варвар. Варварство направлено к разложению общества. Все варварские эпохи были периодами человеческого рассеяния, распадения общества на мелкие группы, разобщенные и взаимно враждебные. Политическая форма, проявляющая максимум воли к совместной жизни, к общественности, есть либеральная демократия. Она выказывает наибольшую готовность считаться с окружающими и может служить прототипом «непрямого действия». Либерализм – тот политический правовой принцип, согласно которому общественная власть, несмотря на свое всемогущество, сама себя ограничивает и старается, даже в ущерб своим интересам, предоставить место в государстве, которым она управляет, место и тем, кто думает и чувствует иначе, чем она сама, т.е. иначе, чем большинство. Либерализм проявляет небывалое великодушие: свои права, права большинства, он добровольно делит с меньшинствами; это самый благородный жест, когда-либо виданный в истории. Либерализм провозглашает свое решение жить одной семьей с врагами, даже со слабыми врагами. Прямо невероятно, что человечество могло создать такой чудесный аппарат, такую парадоксальную, утонченную, замысловатую, неестественную систему. И нет ничего удивительного в том, что сейчас то же самое человечество готово от нее отказаться: опыт оказался слишком сложным и трудным, чтобы укорениться на нашей земле. Жить одной жизнью с врагами! Править совместно с оппозицией! Не становится ли подобная мягкость непостижимой? Ничто не характеризует нашу эпоху так метко, как тот факт, что число государств, допускающих у себя оппозицию, резко уменьшается. Почти всюду однородная масса оказывает давление на правительство и подавляет, уничтожает все оппозиционные группы. Масса – кто бы мог подумать, глядя на ее компактность и численность? – не желает терпеть рядом с собой тех, кто к ней не принадлежит. Она питает смертельную ненависть ко всему иному».

«Все наши материальные достижения могут исчезнуть, ибо надвигается грозная проблема, от решения которой зависит судьба Европы. Господство в обществе попало в руки людей определенного типа, которым не дороги основы цивилизации, – не какой-нибудь определенной ее формы, но (насколько мы вправе судить сегодня) всякой цивилизации вообще. Этих людей интересуют наркотики, автомобили, что-то еще; но это лишь подчеркивает полное равнодушие к цивилизации как таковой. Ведь эти вещи – лишь продукты цивилизации, и страсть, с которой новый владыка жизни им отдается, подтверждает его полное безразличие к тем основным принципам, которые дали возможность их создать… нынешний «хозяин мира» – примитив, первобытный человек, внезапно объявившийся в цивилизованном мире. Цивилизован мир, но не его обитатель. Он даже не замечает цивилизации, хотя и пользуется ее плодами, как дарами природы. Новый человек хочет иметь автомобиль и пользуется им, но так, словно он сам собой вырос на райском древе. В глубине души он не подозревает об искусственном, почти невероятном характере цивилизации; он восхищен аппаратами, машинами и абсолютно безразличен к принципам и законам, на которых они основаны».

«Мы живем в эпоху «движений», «течений», «веяний». Почти никто не противится тем поверхностным вихрям, которые возникают в искусстве, в философии, в политике, в социальной жизни. Потому риторика и процветает, как никогда. Сюрреалист полагает, что он превзошел всю историю словесности, когда написал (опускаю слово, которое писать не стоит) там, где прежде писали «жасмин, лебеди, нимфы». Конечно, он лишь ввел другую словесность, до сих пор скрытую в клозетах. Быть может, мы лучше поймем современный мир, если подчеркнем в нем то, что, – несмотря на всю его оригинальность, – роднит его с прошлым. В третьем веке до рождества Христова, в эпоху расцвета Средиземноморской культуры, появились циники. Диоген в грязных сандалиях вступил на ковры Аристиппа. Циники кишели на всех углах и на высоких постах. Что же они делали? Саботировали цивилизацию того времени. Они были нигилистами эллинизма; они не творили и не трудились. Их роль сводилась к разложению, вернее – к попытке все разложить, так как они не достигли и этой цели. Циник, паразит цивилизации, занят тем, что отрицает ее, именно потому, что убежден в ее прочности. Что стал бы делать он в селении дикарей, где каждый спокойно и серьезно ведет себя именно так, как циник ведет себя из озорства? Что делать фашисту, если ему не перед кем ругать свободу, или сюрреалисту, если он не ругает искусство? Иного поведения и нельзя ожидать от людей, родившихся в хорошо организованном мире, в котором они замечают только блага, но не опасности. Окружение портит их; цивилизация – их дом, семья, они – «маменькины сынки», им незачем выходить из храма, где потакают их капризам, выслушивать советы старших, тем более – соприкасаться с таинственной глубиной судьбы».

«Большая часть работы в физике или биологии состоит в механических операциях, доступных каждому или почти каждому. Для производства бесчисленных исследований наука подразделена на мелкие участки, и исследователь может спокойно сосредоточиться на одном из них, оставив без внимания остальные. Серьезность и точность методов исследования позволяют применять это временное, но вполне реальное расчленение науки для практических целей. Работа, ведущаяся этими методами, идет механически, как машина, и, для того, чтобы получить результаты, научному работнику вовсе не нужно обладать широкими знаниями общего характера. Таким образом, большинство ученых способствуют общему прогрессу науки, не выходя из узких рамок своей лаборатории, замурованные в ней, как пчелы в сотах. Но это создает крайне странную касту. Исследователь, открывший новое явление, невольно проникается сознанием своей мощи и уверенностью в себе. Его открытие дает ему право, – вернее некоторое подобие права – считать себя «знатоком». В действительности он обладает лишь крохой знания, которая в совокупности с другими крохами, которыми он не обладает, составляет подлинной знание. Такова внутренняя природа специалиста – типа, который в начале нашего века достиг необыкновенного развития. Специалист очень хорошо «знает» лишь свой крохотный уголок вселенной; но ровно ничего не знает обо всем остальном».

«Специалист» служит нам как яркий, конкретный пример «нового человека» и позволяет нам разглядеть весь радикализм его новизны. Раньше людей можно было разделить на образованных и необразованных, на более или менее образованных и более или менее необразованных. Но «специалиста» нельзя подвести ни под одну из этих категорий. Его нельзя назвать образованным, так как он полный невежда во всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как он все-таки «человек науки» и знает в совершенстве свой крохотный уголок вселенной. Мы должны были бы назвать его «ученым невеждой», и это очень серьезно, это означает, что во всех вопросах, ему неизвестных, он поведет себя не как человек, незнакомый с делом, но с авторитетом и амбицией, присущей знатоку и специалисту. И действительно, поведение «специалиста» этим отличается. В политике, в искусстве, в социальной жизни, в остальных науках он держится примитивных взглядов полного невежды, но излагает их и отстаивает с авторитетом и самоуверенностью, не принимая во внимание возражений сведущих и компетентных людей. Поистине парадокс! Цивилизация, дав ему специальность, сделала его самодовольным и наглухо замкнутым в своих пределах; внутреннее ощущение своего достоинства и ценности заставляет его поддерживать свой «авторитет» и вне узкой сферы, вне специальности. Оказывается, даже человек высокой квалификации, ученый специалист, – казалось бы, прямая противоположность человека массы – может во многих случаях вести себя точь-в-точь так же. Это приходится понимать буквально. Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня во всех жизненных вопросах – в политике, в искусстве, в религии – наши «люди науки», а за ними врачи, инженеры, экономисты, учителя… Как убого и нелепо они мыслят, судят, действуют! Непризнание авторитетов, отказ подчиняться кому бы то ни было – типичные черты человека массы – достигают апогея именно у этих довольно квалифицированных людей. Как раз эти люди символизируют и в значительной степени осуществляют современное господство масс, а их варварство – непосредственная причина деморализации Европы».

«Всякая попытка передать в словах все то, что сейчас действительно происходит, сама по себе смешна. Нам остается одно – построить самим, по нашему разумению конструкцию действительности, предположить, что она отвечает истине, и пользоваться ею, как схемой, сеткой, системой понятий, которая дает нам хоть приблизительное подобие действительности. Это обычный научный метод, больше того – только так пользуются разумом. Когда мы видим нашего друга Петра на садовой дорожке и говорим: «Это Петр» – мы сознательно, иронически делаем ошибку. Ибо для нас Петр – это условный выбор черт, физических и моральных, манеры и поведение – то, что называется «характер»; на самом же деле друг наш Петр иногда ничуть не схож с «нашим другом Петром». Каждое понятие, самое простое и самое научное, всегда как бы смеется над самим собой, охвачено зубцами иронии, словно бриллиант в золотой оправе. Оно серьезно говорит: «Это – А, вот это Б». Но это напускная серьезность, оно сжимает губы, чтобы не расхохотаться, ибо знает отлично, что «это» не А, а «вот это» – не Б. То, что понятие думает про себя, не совпадает с тем, что оно говорит, и в двойственности этой – причина иронии. Думает оно так: «Я знаю, что, строго говоря, это – не А, а то – не Б; но для практических целей я договорилось с самим собой называть их А и Б». Такая теория познания рассердила бы древнего грека. Грек верил, что в разуме, в понятиях он обретает саму реальность. Мы же полагаем, что разум и понятия – только предметы домашнего обихода, которыми мы пользуемся, чтобы определить свое положение в бесконечной и крайне проблематичной действительности, называемой жизнью. Жизнь – это борьба с миром вещей, чтобы удержаться среди них. «Понятия» – наш стратегический план, чтобы отразить их наступление. Исследуя ядро любого понятия, мы обнаружим, что оно ровно ничего не говорит нам о самом предмете, но лишь определяет его отношение к нам, к человеку; показывает, что человек может с «ним» сделать или что «оно» может человеку сделать».

«…всякое мышление – вольное или невольное преувеличение. Кто боится преувеличений, должен молчать; более того, он не должен думать, и обречен на идиотизм».

Мишель Уэльбек, как выразился бы Гегель, денно и нощно «существует с негативом». Ядро его прозы заключено в (ведущей в пропасть) конечности феномена сексуальности, когда человеческие отношения достигают своей разрушительной кульминации. Как утверждает Славой Жижек, в нашем «разочарованном» мире вседозволенности сексуальность сводится к безразличному участию в коллективных оргиях. 100%. Описания оргий сорокалетних у Уэльбека – одно из самых мучительных чтений в современной литературе. Чем ты моложе, тем отвратительнее кажутся трахающиеся старики.

«Углубляйтесь в темы, о которых люди не хотят слышать. Показывайте изнанку жизни. Напирайте на болезнь, агонию, уродство. Настойчиво говорите о смерти, о забвении. О ревности, равнодушии, фрустрации, отсутствии любви. Будьте отвратительны, и вы будете правдивы».

[молодость]

«Молодость — это время счастья. Молодёжь ведёт жизнь беззаботную и праздную, она занята только учёбой, делом не слишком обременительным, и может сколько угодно предаваться безграничным телесным восторгам. Они могут играть, танцевать, любить, искать все новых удовольствий. Они могут уйти с вечеринки на заре, найдя себе новых сексуальных партнёров, и глядеть на унылую вереницу служащих, спешащих на работу. Они — соль земли, им все дано, все разрешено, все можно. Позднее, создав семью, оказавшись в мире взрослых, они познают заботы, изнурительный труд, ответственность, тяготы жизни; им придётся платить налоги, соблюдать разные административные формальности и при этом постоянно и бессильно наблюдать за необратимой, вначале медленной, потом все более быстрой деградацией своего тела; а главное — им придётся содержать в собственном доме своих смертельных врагов — детей. Носиться с ними, кормить их, беспокоиться из-за их болезней, добывать средства на их учёбу и развлечения, и, в отличие от животных, делать все это не один сезон, а до конца жизни. Они так и останутся рабами своего потомства, для них время веселья попросту исчерпано. Им предстоит надрываться до самой смерти, в муках и подступающих болезнях, пока они не превратятся в стариков и окончательно не окажутся на свалке. Их дети не будут питать к ним ни малейшей благодарности за заботу, наоборот, как бы они ни старались, какие бы ожесточённые усилия ни предпринимали, этого всегда будет мало, их всегда, до самого конца будут винить во всём, только потому, что они — родители. Из их жизни, полной страданий и стыда, исчезнет всякая радость. Когда они хотят подступиться к телу молодых, их безжалостно отталкивают, гонят прочь, осыпают насмешками и поношениями, а в наши дни к тому же все чаще сажают в тюрьму. Физически юное тело, единственное желанное благо, какое мирозданию оказалось под силу породить на свет, предоставлено в исключительное пользование молодёжи, а удел стариков — гробиться на работе. Таков истинный смысл солидарности поколений: она не что иное, как холокост, истребление предыдущего поколения ради того, которое идёт за ним следом, истребление жестокое, затяжное, не ведающее ни утешения, ни поддержки, ни какой-либо материальной или эмоциональной компенсации».

«Существует теория, будто человек становится по-настоящему взрослым со смертью своих родителей; я в это не верю — по-настоящему взрослым он не становится никогда».

[люди]

«В жизни может случиться разное, но чаще всего не случается ничего».

«Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь»».

«Когда любят жизнь, то не читают. Впрочем, не особенно ходят и в кино. Что там не говори, доступ к миру художественного остается за теми, кого немножко тошнит».

«Задача всех туристических организаций заключается в том, чтобы за обозначенную цену на обозначенный срок сделать людей счастливыми».

«Ислам мог зародиться лишь в бессмысленной пустыне у чумазых бедуинов, которые только и умели, что, извините меня, верблюдов трахать. Обратите внимание: чем ближе религия к монотеизму, тем она бесчеловечней, а из всех религий именно ислам навязывает самый радикальный монотеизм. Не успев появиться на свет, он заявляет о себе чередой захватнических войн и кровавых побоищ; и пока он существует, в мире не будет согласия».

«Люди — бывшие животные, поэтому они так много говорят о погоде и климате, в их органах чувств живёт первобытная память об условиях выживания в доисторическую эпоху. В этих дежурных, однообразных разговорах таится вполне реальная проблема: хоть мы и живём в квартирах, в условиях постоянной температуры, которую обеспечивает нам проверенная, давно обкатанная технология, нам все равно не избавиться от этого психологического атавизма; а значит, полное осознание собственного тотального и неизбывного ничтожества и несчастья может иметь место лишь по контрасту — в более или менее благоприятных климатических условиях».

«В целом дикая природа, какова она есть, не что иное, как самая гнусная подлость; дикая природа в её целостности не что иное, как оправдание тотального разрушения, всемирного геноцида, а предназначение человека на земле, может статься, в том и заключается, чтобы довести этот холокост до конца».

[старость]

«После пятидесяти жизнь только начинается, это правда; только вот кончается она в сорок».

«Завершающий этап любой жизни отчасти сродни генеральной уборке; уже не думаешь ввязываться в какой-то новый проект, просто приводишь в порядок текущие дела. Всё, что не успел прежде попробовать в жизни — даже если это совсем пустячная вещь, вроде приготовления майонеза или игры в шахматы, — становится постепенно недосягаемым навсегда, желание пережить, испытать что-то новое начисто пропадает».

«На наших глазах мир обретает всё большее единообразие; в жилых помещениях появляется новая аппаратура. А человеческие отношения постепенно становятся невозможными, что весьма способствует уменьшению количества историй и происшествий, которые в сумме и составляют чью-то жизнь. И мало-помалу перед нами возникает лик Смерти во всём её великолепии. Третье тысячелетие обещает быть чудесным».

[сексуальность]

«Сексуальная жизнь мужчины делится на два этапа: на первом этапе он эякулирует слишком быстро, на втором у него не стоит вообще».

«В нашем обществе секс — это вторая иерархия, нисколько не зависящая от иерархии денег, но не менее — если не более — безжалостная. По своим последствиям обе иерархии равнозначны. Как и ничем не сдерживаемая свобода в экономике (и по тем же причинам), сексуальная свобода приводит порой к абсолютной пауперизации. Есть люди, которые занимаются любовью каждый день; с другими это бывает пять или шесть раз в жизни, а то и вообще никогда. Есть люди, которые занимаются любовью с десятками женщин; на долю других не достаётся ни одной. Это называется «законом рынка». При экономической системе, запрещающей менять работу, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в жизни. При системе сексуальных отношений, запрещающей адюльтер, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в чьей-нибудь постели. При абсолютной экономической свободе одни наживают несметные богатства; другие прозябают в нищете. При абсолютной сексуальной свободе одни живут насыщенной, яркой половой жизнью; другие обречены на мастурбацию и одиночество. Свобода в экономике — это расширение пространства борьбы: состязание людей всех возрастов и всех классов общества. Но и сексуальная свобода — это расширение пространства борьбы, состязание людей всех возрастов и всех классов общества».

«Сексуальное удовольствие не только превосходит по изощрённости и силе все прочие удовольствия, дарованные жизнью; оно — не просто единственное удовольствие, не влекущее никакого ущерба для организма, наоборот, помогающее поддержать в нём самый высокий уровень жизненной энергии; оно — на самом деле вообще единственное удовольствие и единственная цель человеческого существования, а все прочие — изысканные кушанья, табак, алкоголь, наркотики — всего лишь смешные, отчаянные компенсаторные меры, мини-суициды, малодушно скрывающие своё истинное имя, попытки поскорее разрушить тело, утратившее доступ к единственному удовольствию».

[любовь]

«Что бы там ни было, любовь существует, раз мы можем видеть её последствия».

«Любовь легко поддаётся определению, но редко возникает в череде наших существований».

«Благодаря собакам мы воздаём должное любви, самой её возможности. Что есть собака, если не устройство для любви? Ей дают человека и возлагают на неё миссию любить его; и каким бы мерзким, гнусным, кособоким или тупым он ни был, собака его любит. Эта её особенность вызывала у человеческих существ прежней расы такое изумление и потрясение, что большинство — в этом сходятся все свидетельства — в конце концов, начинали отвечать собаке взаимностью. Таким образом, собака являлась устройством для любви с обучающим эффектом, который, однако, имел место только применительно к собакам и никогда — к другим людям».

«Молодость, красота, сила: критерии у физической любви ровно те же, что у нацизма. Зато здесь мы сумеем понять, что у нас не просто рыночная экономика, а рыночное общество, то есть такая цивилизация, при которой вся совокупность человеческих взаимоотношений, а равным образом и вся совокупность отношений человека с миром подчинены подсчету, учитывающему такие категории, как внешняя привлекательность, новизна, соотношение цены и качества».

«Любовь, как редкое, позднее тепличное растение, может расцвести лишь в особом душевном климате, который трудно создать, и который совершенно несовместим со свободой нравов, характерной для нашей эпохи».

«Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отважится признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти».

[деньги]

«Если вы хотите лишиться последних иллюзий относительно человеческой природы, вам нужно сделать одну-единственную вещь — быстро заработать большую сумму денег; вы тут же увидите, как к вам слетается стая лицемерных стервятников. Но чтобы с ваших глаз спала пелена, важно именно заработать эту сумму: настоящие богачи — те, кто богат с рождения и всю жизнь прожил в роскоши, — видимо, обладают иммунитетом против таких вещей. Они как будто унаследовали вместе с богатством нечто вроде бессознательного, врождённого цинизма, изначальное знание того, что почти все, с кем им придётся иметь дело, будут преследовать одну цель — всеми правдами и неправдами вытрясти из них деньги; поэтому они ведут себя осмотрительно и, как правило, сохраняют капитал в неприкосновенности. Но для тех, кто родился бедняком, подобная ситуация гораздо опаснее; в конце концов, я сам достаточно большой подлец и циник, чтобы понимать, чего от меня хотят, и чаще всего мне удавалось вывернуться из расставленных ловушек; зато друзей у меня не осталось».

Последователи идей Юлиуса Эволы, в лице молодых традиционалистов, искрящих кипятком от наследия Рене Генона и Мирча Элиаде, будут благодарны мне за подборку данных цитаций. Тут и о труде, и о равенстве, и о расе. Как жаль, что единичные переживания, ещё вчера доступные лишь редким мыслителям, становятся сегодня привычным и естественным образом жизни для многих представителей двуногих, свободных как от прошлого, так и от будущего.

[новая эпоха]

«Никакой Бог никогда не связывал человека. Божественный деспотизм является выдумкой чистой воды».

«Новая эпоха принадлежит экзистенциально иному человеческому типу, который не способен соблюдать древние заповеди; в частности потому, что благодаря другой исторической среде, или, если угодно, иному расположению планет, даже соблюдение этих заповедей не может принести прежних плодов».

«Человек особого типа не может чувствовать себя частью современного общества, поскольку оно лишено какой бы то ни было формы, поскольку оно не просто опустилось до уровня чисто материальных экономических и физических ценностей, но даже не желает замечать существование иных уровней».

«Отрицать Начало или сомневаться в Нем, означало бы отрицать или сомневаться в себе самом».

«Степень силы воли измеряется тем, насколько человек может позволить себе обессмыслить вещи, насколько он способен выдержать жизнь в мире, не имеющем смысла».

[труд]

«Труд облагораживает», – эти слова можно услышать и от изработавшегося до смерти человека, подобным образом оправдывающего безнадёжность своего положения, и от предпринимателя, который участвует в гонке экономической эпохи. Слова же о том, что облагораживает человека Мысль, услышим мы далеко не от каждого. В своей книге «Люди и руины» Эвола развенчивает западный миф поклонников труда.

«Труд стал одной из неприкосновенных святынь, о которой современный человек осмеливается говорить лишь в возвышенных выражениях. Одной из наиболее жалких и плебейских черт экономической эры является этот своеобразный мазохизм, заключающийся в прославлении труда как этической ценности и основного долга, причём трудом здесь именуется какая бы то ни была форма деятельности. Пожалуй, для будущего, более нормального человечества это покажется самым причудливым извращением, вновь подменяющим цель средством. Труд перестаёт быть тем, что необходимо лишь ради удовлетворения материальных жизненных потребностей, тем, чему должно быть отведено ровно столько места, сколько занимают подобные ему потребности, в зависимости от данного индивида и его положения. Его абсолютизируют как некую ценность в себе, одновременно связывая с мифом лихорадочной производственной активности. Это равнозначно самому настоящему переворачиванию. Словом «труд» всегда обозначали наиболее низменные формы человеческой деятельности, в наибольшей степени обусловленные исключительно экономическим фактором. Всё, что не сводится к подобным формам, называть трудом – незаконно; здесь уместнее использовать слово деяние: не трудится, но совершает деяние правитель, исследователь, аскет, настоящий учёный, воин, художник, дипломат, богослов… Словно испытывая садистское наслаждение от того, чтобы всё извратить и запачкать, сегодня даже деянию – тому, что осталось ещё достойно этого имени – желают придать характер «труда», то есть экономический и пролетарский характер… «Этичность» и «высокое достоинство», отстаиваемые за трудом, являются лишь нелепой выдумкой, при помощи которой человека пытаются заставить забыть всякий высший интерес и добровольно присоединиться к тупому и бессмысленному варварскому обществу: варварскому в том смысле, что оно не ведает ничего иного, кроме труда и производственных иерархий».

«Никакой внешний экономический рост и социальное процветание не стоят труда, так как их обольстительность мгновенно рассеивается, как только становится понятно, что платить за это приходится существенным ограничением свободы и сужением простора, необходимого для того, чтобы каждый смог реализовать свои возможности, выходящие за рамки сферы, обусловленной материей и потребностями обыденной жизни».

[общество]

«Совершенствование человека — вот цель каждого здорового общественного строя, который обязан всячески способствовать этому».

«Уровень развития одного человеческого общества по сравнению с другим оценивается не относительным благополучием в материальном и социальном плане, удовлетворенностью материалистических потребностей и его полезностью. Он измеряется тем, насколько ярко выраженными, преобладающими и определяющими являются в нем интересы и критерии ценности, которые возвышают человека над сферой посредственной «полезности», единственно признаваемой позитивистской социологией».

[государство]

«Идея, утверждающая, что государство берет свое начало в народе и в нем же имеет основу своей законности и смысла является типичным идеологическим извращением, свойственным современному миру, свидетельством регресса».

«Создание нового государства и новой культуры неизбежно останется призрачной мечтой, если предварительно не будет решен вопрос о новом человеке».

«Мы делаем ставку на нового человека, который постепенно должен занять главенствующие позиции, не взирая на вчерашние заслуги, чины и социальное положение».

«Настоящее государство должно быть направлено как против капитализма, так и против коммунизма».

«Коммунизм презирает интеллектуала как такового, видя в нем тип, по сути принадлежащий к миру ненавистной буржуазии».

«Стандартизация, конформизм, демократическая уравниловка, мания производства, насильственный brains trust, материализм и наконец американизм лишь расчищают путь конечной фазе – коммунистическому идеалу человека-массы».

«Либерализм, демократия, социализм, радикализм и наконец коммунизм и большевизм – лишь разные стадии одной и той же болезни, каждая из которых неизбежно ведет к следующей в общем процессе разложения».

«Сколь бы ни казалось парадоксальным, демократическая «свобода мнений» обязана признать законность исповедания и защиты антидемократических идей, ибо в противном случае она сама становится насильственным, тираническим режимом, пусть и с обратным знаком. (Впрочем, многие отмечали, что ни один режим не является столь нетерпимым и фанатичным, как тот, который провозглашает «свободу»)».

«Наша истинная родина в Идее. Объединяет не земля или язык, но общая идея. Это основа, точка отсчета».

[раса]

«Идея расы противостоит индивидуализму. Она является продолжением фашизма, потому что, подобно фашизму, отказывается рассматривать отдельную личность саму по себе как атом, на котором ничего достойного не построишь. Каждый человек – член сообщества, как в пространстве, так и во времени, неотделимый от рода, крови и традиции, от непрерывной связи прошлого с будущим».

«Евреев в Италии преследовали не столько исходя из расовых, биологических соображений, сколько «по делам их»: не из-за физических черт евреев, абсолютно противоположных чертам средиземноморской расы, но из-за их «стиля», их поведения; разрушительных действий в общественной и культурной сфере, совершаемых евреями, за редкими исключениями, бессознательно».

«Что происходит, когда к власти приходят негры, можно было наблюдать в той же Америке во времена господства саквояжников, когда под давлением североамериканских демагогов в 1868 г. негры пришли к власти в южных штатах, потерпевших поражение в гражданской войне: это был настолько коррумпированный режим, отличающийся такой бесхозяйственностью и некомпетентностью, что во избежание полной разрухи пришлось быстро дать обратный ход».

«Белые люди, окончательно утратив здравый смысл, своими руками сделали из негров табу. Провозгласив принцип самоопределения народов и использовав цветные войска в бессмысленных братоубийственных войнах, белая раса создала оружие, которое сегодня обернулось против нее самой».

«Единственное ограничение направлено на то, чтобы воспрепятствовать негритянскому большинству, воспользовавшись демократическим количественным «правом» занять место белых, встав во главе государства, созданного исключительно руками белых, которым оно всецело обязано своим процветанием и уровнем цивилизации».

[равенство]

«Первым шагом к созданию единой Европы должен стать совместный выход всех европейских стран из ООН, этой смешанной, ублюдочной и лицемерной организации».

«Равенство возможно только между равными, то есть теми, кто объективно стоит на одном уровне, в равной степени является «личностью». Их свобода, их право — но также и их ответственность — не могут быть равными свободе, праву и ответственности тех, кто стоит на другой ступени, более высокой или более низкой».

«Равенство голосов отрицает и умаляет достоинство личности, поскольку голос великого мыслителя, выдающегося юриста или социолога, крупного полководца уравнивается с голосом безграмотного ученика мясника, полуидиота или первого встречного, легко поддающегося влиянию толпы или голосующего за того, кто ему платит. Какой может быть «прогресс» в обществе, где подобное положение дел считается вполне естественным? В лучшие времена эта нелепая система вызвала бы лишь насмешки или изумление».

«Равенство исключает свободу; равенство не оставляет места для чистой свободы, при нем может существовать лишь множество отдельных свобод, прирученных, механизированных и взаимно ограничивающих друг друга».

«Говоря о свободе, крайне важно провести различие между свободой от и свободой для».

«Всякая идеология равенства служит точным показателем уровня вырождения общества или «позывными» сил, стремящихся привести мир к вырождению».

«Признание неравенства означает преодоление количества и утверждение качества».

«С более возвышенной точки зрения, отбросив всякую гуманистическую и демократическую риторику, можно сказать: то, что идеология равенства тщится представить как «справедливость», является самой настоящей несправедливостью».

Не требует ли продолжающийся переход к многоцентричному миру (в котором западная культура больше не занимает привилегированного положения) отказа с нашей стороны от любых проектов единой и общей истории? Возьмем пример одной из наиболее ярко выраженных случаев «постколоникальной» критики марксистского «историзма», «Провинциализацию Европы» Дипеша Чакрабарти.

Ирония Чакрабарти в том, что, критикуя историзм, он сводит его к довольно ограниченному пониманию «стадиальной» истории, которая утверждает линейное историческое развитие или прогресс (от традиционных обществ к современным, секуляризированным и универсальным) и практически полностью игнорирует преобладающий способ употребления этого термина в современных культурных исследованиях. Способ, который полностью поддерживается и практикуется самим Чакрабарти: радикальная историческая релятивизация всякой культуры и всякого жизненного мира. Чакрабарти критикует Маркса за превознесение универсальности «логики капитала» и ее конститутивных моментов (вроде абстрактного труда), не учитывая, что в каждой из этих реально существующих форм эта универсальность всегда окрашена исторически специфическим жизненным миром и потому не может быть напрямую применена к другим культурам.

Согласно Чакрабарти, как только мы принимаем «стадиальное» представление об эволюции, сама наша критика колониализма и поддержка антиколониальной борьбы начинает неявно опираться на колониалистские понятия. Для европоцентричного прогрессивного марксиста, когда крестьяне в третьем мире восстают против колониального правления, они делают это в виде религиозно-традиционнных дополитических форм протеста, то есть они «еще не» на уровне современного политического (секулярного) движения; в конечном счете, они остаются в «предбаннике» истории, и им нужно время, чтобы стряхнуть с себя архаические практики и должным образом освоиться с современностью. Страны третьего мира, даже затронутые европейской модернизацией, «еще не» стали в полной мере современными в социально-политическом отношении – и все уточнения и усложнения марксистской теории («неравномерное развитие», «одновременность неодновременного») продолжают опираться на стадиальную модель, которая, согласно Чакрабарти, должна быть решительно отвергнута: не существует универсального стандарта исторических стадий, поэтому нет ничего «неполноценного» в сосуществовании «современных» форм политической жизни с «традиционными» практиками.

«Если индийская современность помещает буржуазию в соотнесение с тем, что кажется добуржуазным, если несекулярное и сверхъестественное сосуществует с секулярным и если они встречаются в сфере политического, то это не потому, что капитализм или политическая современность в Индии оставались “незавершенными”». Следовательно, когда Индия была интегрирована в глобальную капиталистическую сеть, сохраняющиеся досовременные жизненные практики ни в коем случае не следует считать «просто пережитками предшествующей докапиталистической культуры»: «Это самый настоящий капитализм, но без буржуазных отношений, которые занимают положение бесспорной гегемонии; это капиталистическое господство без гегемонистской буржуазной культуры».

Чакрабарти далек от упрощенного отрицания марксистского универсализма: он, утонченно диалектически, признает его «незаменимым и неадекватным в осмыслении различных жизненных практик» социального и политического развития в странах третьего мира. Кроме того, сочетание современных и досовременных элементов неизбежно составляет основу всех «реально существующих» капитализмов, включая западный, то есть «выражение “еще не” [следует прочитывать] в деконструктивистском ключе, отсылая к процессу отсрочки платежа, присущего самому бытию (то есть логике) капитала»: «Это “еще не” и есть то, что поддерживает работу капитала» – почему? Чакрабарти вводит здесь разграничение между «историей 1» (И1), имманентной историей капитала, который полагает свои собственные предпосылки, и «историей 2» (И2), всеми элементами и процессами жизненных миров, которые невозможно свести к моментам самовоспроизводства капитала. И1 – абстрактно-универсальна; она артикулирует деконтекстуализированную логику Просвещения, а И2 отсылает к конкретным жизненным мирам. Суть, конечно, в том, что, поскольку И1 всегда контаминирована И2, ни одна историческая форма капитала, какой бы глобальной по своему охвату она ни была, не может быть универсальной. Никакой глобальный (или, если на то пошло, даже локальный) капитал не может олицетворять универсальную логику капитала, ибо всякая исторически доступная форма капитала является условным компромиссом, состоящим из И1, модифицированной чьей-то И2.

Универсальное в каком-то смысле может существовать только как местоблюститель, его собственное место всегда узурпируется исторически особенным стремлением представить себя универсальным. Но здесь возникают проблемы: сам факт необходимости разграничения И1 и И2 указывает на особый статус И1. Как же нам объяснить это различие? Можем ли мы в конечном итоге свести И1 к эффекту И2? Иными словами, может ли событие европейской секуляризации быть понято как полностью укорененное в европейском жизненном мире? Чакрабарти предлагает положительный ответ: «Феномен «политической современности», – а именно – управления при помощи современных институтов государства, бюрократии и капиталистического предприятия – невозможно помыслить нигде в мире без обращения к определенным категориям и понятиям, генеалогия которых глубоко уходит своими корнями в интеллектуальные и даже теологические традиции Европы.»

Следующий логический шаг состоит в том, чтобы отвергнуть допущение, что «боги и духи – это, в конечном счете, “социальные факты”, что им предшествует социальное»: «Опыт показывает, что нет ни одного общества, в котором люди существовали бы без сопровождающих их богов и духов. Хотя бог монотеизма, возможно, получил несколько пинков, хотя и, конечно, вовсе не «умер», в европейской истории «расколдовывания мира» XIX столетия, боги и другие силы, которыми были наполнены практики так называемых «предрассудков», никогда и нигде не умирали. Я считаю богов и духов спутниками людей и исхожу из того, что вопрос о человеческом бытии связан с вопросом о бытии с богами и духами.»

Чакрабарти вспоминает здесь известную фигуру индийского программиста, который каждое утро, прежде чем пойти на работу, приносит дары своему местному божеству: для западного сторонника «стадиального» подхода, этот программист находится одновременно в мирах, где «распалась связь времен»… Но разве одновременность таких отношений, то есть сосуществование универсальности и особых жизненных миров, не является одной из определяющих черт постмодерна?

Как отмечали многие проницательные наблюдатели, постсовременность – это не преодоление современности, а ее осуществление: в постсовременном мире досовременные «остатки» воспринимаются уже не как препятствия, которые будут преодолены по мере движения к полностью секуляризованной модернизации, а как нечто, что может быть непроблематично включено в мультикультурный глобальный мир – все традиции сохраняются, но в опосредованной, «денатурализированной» форме, то есть не как аутентичные образы жизни, а как свободно выбираемые «стили жизни». В этом состоит хитрость постмодерна: индийскому программисту позволено исполнять ритуалы, которые, как считается, помогают ему сохранять связь с подлинным жизненным миром, хотя эти ритуалы уже «опосредованы» и включены в глобальный капитализм, делая возможным его ровное функционирование.

Хайдеггер, один из основных авторов, на которых ссылается Чакрабарти, прекрасно знал об этом превращении традиции в детали глобальной технической машинерии. Такое сосуществование не огранивается одной лишь Индией, а присутствует повсюду, включая наиболее развитые западные общества. Здесь особенно уместно диалектическое понятие тотальности: капитализм функционирует как «тотальность», то есть элементы ранее существовавших жизненных миров и экономик (включая деньги) постепенно реартикулируются как собственные моменты, «экзаптируются» с другой функцией. Это означает, что линия, разделяющая И1 и И2, по определению размывается: части И2, которые капитализм «считает» внешними по отношению к нему, постоянно реартикулируются в его неотъемлемые составляющие.

Говоря более абстрактно, нужно провести четкое различие между воображаемым идеалом и понятийным идеалом. То, что Маркс называет «логикой капитала», – это не идеал, который не может быть реализован в полной мере, потому что он всегда контаминирован определенным жизненным миром, а понятийная структура существующего капитализма. Чакрабарти ставит эту проблему, предлагая критическое прочтение анализа абстрактного труда у Маркса: он отвергает преобладающее прочтение, в соответствии с которым «абстрактный труд» обозначал реальное (или идеальное) свойство труда. Абстрактный труд, скорее, следует понимать как практическую категорию. Организовывать жизнь под знаком капитала – значит действовать так, как если бы труд действительно можно было абстрагировать от всех социальных тканей, в которые он неизменно включен и которые делают всякий определенный труд – даже труд абстракции – конкретным… Вспомним выражение Маркса: «абстракция… становится истиной на практике». У Маркса, пожалуй, нет более ясного указания на то, что абстрактный труд не был субстанциальной сущностью, физиологическим трудом, вычисляемой суммой мускульной и нервной энергии. Он означал практику, деятельность, конкретную работу абстракции, схожую с той, которую проделывает всякий в аналитических стратегиях экономики, когда он говорит об абстрактной категории «труда».

«Сведение различных конкретных видов труда к абстракции одного и того же труда производится только через обмен, который на самом деле считает продукты различных видов труда равнозначными».

Статус абстрактного труда, таким образом, ничуть не «менее реален», чего его субстанциальный статус: когда индийский капиталист торгует с европейскими компаниями или когда индийский рабочий продает свой труд, эти действия, конечно, по-разному воспринимаются в различных жизненных мирах, но «истина» заключена в их абстракции, а не в их конкретном (культурном) содержании. Иными словами, конкретное (культурное) содержание – это, в конечном счете, идеологическая фальшивка: маска, скрывающая господство абстракции. Возвращаясь к примеру Чакрабарти, индийский программист думает, что в глубине своей души он остается верным своему традиционному жизненному миру, но его «истиной» является его включенность в глобальную капиталистическую машину. В условиях современности мир утрачивает свою непосредственность – Хайдеггер прекрасно знал об этом, и именно поэтому он воспринимал европейскую современность как «опасность» «безмирного» мира, как угрозу аутентичным жизненным мирам.

Маркиз де Сад – предтеча постмодернистской философии, учения Ницше и психоанализа Фрейда. Его влияние на искусство XX века трудно переоценить: сюрреалисты и дадаисты считали де Сада своей иконой. Из-за своих убеждений де Сад более четверти века провел в тюрьме, а остаток жизни провел в лечебнице для умалишенных. Он адресовал свои романы и усатым одиноким женщинам, и мускулистым волосатым сутенерам. Его читают проститутки и священники. Книги маркиза не стыдно подарить тестю на юбилей. Над идеями де Сада не властно время, пока мы любим философию и блуд, они будут актуальны всегда!

«Слабость, на которую Природа обрекла женщину, бесспорно доказывает, что она создана для мужчины, который с ней как никогда наслаждается своей силой, используя ее с такой жестокостью, с какой ему заблагорассудится, вплоть до пыток, если он того захочет, или чего похуже.»

«Мужчины слабы, друзья мои, набожные мужчины слабы в особенности, тем более, если предложить им мальчиков. Существует большое сходство между верующими и содомитами, хотя оно редко бросается в глаза, а чаще всего не осознается ни теми, ни другими.»

«Кровосмешение должно быть узаконено всяким правительством, в основе которого лежат идеи братства. Как разумный человек может дойти до такого абсурда, чтобы поверить, что наслаждение матерью, сестрой или дочерью есть преступление? Не правда ли, спрашиваю я вас, омерзительно мнение, почитающее за преступление естественное влечение человека к близкому существу? С таким же успехом можно сказать, что нам запрещено слишком сильно любить людей, которых Природа предписала любить больше всех, и что, мол, чем более сильным желанием она нас наделяет к некоему объекту, тем больше она приказывает нам его избегать. Все это — абсурдные парадоксы, и только люди, одичавшие от предрассудков, могут верить в них и одобрять.»

«Жестокость – это просто человеческая энергия, которую цивилизация еще не успела до конца извратить. Следовательно, это не порок, а добродетель.»

«Добро – самая бесполезная вещь в мире, от зла удерживает нас не человеческая мораль, потому что самые великие радости чаще всего приносят безоглядное зло, и не религия, ибо ничто так не чуждо счастью людей, как этот шутовской спектакль с Богом в главной роли, но единственно законы страны, нарушение которых, как бы сладостно это ни было, всегда навлекает на неопытного человека серьезные неприятности.»

«Уничтожение приносит природе пользу, ибо стимулирует созидательную ее деятельность, предоставляет ей материал, возникающий вследствие разрушения и служащий для последующего строительства. Стало быть, мы имеем дело не с прекращением существования живого существа, а с изменением материи – закон, с которым согласны все современные философы. Смерть – это изменение формы, переход одного существа в другое… Жизнь отмечена неуничтожимостью, и нельзя считать преступлением мнимое уничтожение того или иного создания.»

«Нет лучшего лекарства от мелких пороков, чем большие злодеяния; чем чаще мошенничаешь с добродетелью, тем скорее привыкаешь попирать её, и, в конечном счете, твои чувства будут откликаться только на самое необычное и грандиозное.»

«В разврате нет ничего ужасного, поскольку на все, что делает развратник, его вдохновила Природа. Самые экстраординарные, самые эксцентричные действия, те, что наиболее противоречат всем человеческим законам и нравам, я уж не говорю о Божьих законах, — даже в них нет ничего ужасного, ибо все они существуют в пределах Природы.»

«Когда страсть угасает, в человеческое сердце и тело проникает старость, когда старость исчезает совсем, на ее место приходит глупость.»

«Скажите мне без предвзятости: разве воровство, суть которого — стремление распределить богатство поровну, следует клеймить позором, особенно в настоящее время, когда наше правительство стремится к установлению равенства? Совершенно определенно, что нет: воровство способствует равенству и, что более важно, делает более трудным сохранение имущества.»

«Не существует ни одного живущего человека, которому не захотелось бы сыграть деспота, если он обладает твердым характером.»

«Совершаемое преступление представляет собой отношения между двумя людьми. Один совершает этот акт, второй служит его жертвой. Итак, мы имеем двоих, один из которых счастлив, другой – несчастен. Следовательно, преступление не есть чума нашего времени. Делая половину населения земли несчастной, оно делает счастливой другую половину.»

«Человек, наделенный необычными вкусами, — это больной, его можно сравнить с истерическими женщинами, так может ли прийти вам в голову осуждать больное существо? Будем же снисходительны и к человеку, чьи прихоти нас удивляют: как больной или как нервная дама, он заслуживает жалости, а не осуждения. В этом состоит оправдание таких людей в моральном плане, разумеется, такое же оправдание можно найти и в плане физическом, и когда анатомия достигнет определенных высот, будет доказано, что существует тесная связь между внутренней организацией человека и его вкусами. Ведь уже в материнской утробе формируются органы, которые должны сделать нас восприимчивыми к той или иной фантазии; первые увиденные предметы, первые услышанные речи только довершают начатое: появляются вкусы и привычки, и ничто на свете не в состоянии их искоренить. Воспитание бессильно, оно ничего не меняет, и тот, кому суждено быть злодеем, становится им в любом случае, какое бы воспитание он ни получил, точно так же неизменно будет стремится к добродетели тот, чьи органы предрасположены к этому, как бы зол и коварен ни был его наставник, потому что и тот и другой живут согласно своей внутренней организации, согласно заповедям, полученным ими от природы, и первый так же не заслуживает наказания, как и второй не достоин вознаграждения.»

«То, что дураки называют человечностью, есть не что иное, как слабость, порожденная страхом и эгоизмом. Эта фальшивая добродетель порабощает только немощных людей, и она неведома тем, чей характер сформирован стоицизмом, храбростью и философией.»

«Когда вам надоедает одно удовольствие, вас тянет к другому, и предела этому нет. Вам делается скучно от банальных вещей, вам хочется чего-нибудь необычного, и, в конечном счете, последним прибежищем сладострастия становится преступление.»

«Лишь наша гордыня надоумила нас возвести убийство в ранг преступления. Решив, что мы — высшие существа во вселенной, мы по-идиотски вообразили, что любой вред, причиняемый нам — это чудовищное преступление. Мы уверовали, что Природа зачахнет, если наш великолепный род человеческий исчезнет с лица земли, тогда как, напротив, полное истребление людей вернет Природе творческую способность, которую она доверила нам, придаст ей энергию, которую мы похищаем у нее, размножаясь.»

Христианская брошюра «Лекарство От Греха», Саратов, 1997 год от рождества Христова. Издание осуществлено по милости Божией и при содействии православного фонда «Благовест». Сердце дрожит от восторга. Лучшее из лучшего и лучше не придумаешь!

Называла безсловестную скотину именами святых угодников: “Васька”, “Машка”? Была убийцей своего чада во чреве? Делала аборт? Давала советы делать аборт своим знакомым? Творила блудные грехи сама с собой, с подругой, разжигалась мыслями? В храме смотрела на часы? Простирала руки к своему нагому телу, смотрела и трогала руками тайные уды? В автобусе при тесноте испытывала удовольствие от прикосновений, не старалась их избежать? С мужем жила похотно, допускала плотские удовольствия и даже извращения? При случках животных имела худые желания и мысли? Обнажалась при других, купалась и загорала в людных местах, занималась физкультурой в неприличном костюме? Смотрела разные игры и зрелища, танцы, пляски, сама плясала? На кладбище рвала сирень и приносила домой? Имела излишнее попечение о здоровье своего тела, боялась морщин, седины? Красила волосы и подмолаживалась, посещала “салон красоты”? Кушала украдкой от других? Имела пристрастие к сладостям? Ходила в воскресные дни в лес за ягодами и грибами? Не всегда бережно общалась со словом Божим, например, пила чай и читала Евангелие? В детстве бегала и играла в прятки на кладбище? Тратила деньги на музыку, праздные слова, радио, кино, греховные книги, цирк и другие забавы? Портила воду, когда купалась в реке, из которой пьют? Пользовалась душистым мылом, кремом, пудрой, красила брови, ногти и ресницы? Форсила? Лечилась у экстрасенсов? Идя по городу, смотрела по сторонам? Торговалась при покупке, впадала в любопрение? Нежила плоть ванной? Разжигалась мечтаниями? Напоказ носила очки в золотой оправе, золотые коронки, часто открывала рот, чтобы показать их? Забавлялась лицом своим, глядя в зеркало, делала гримасы? Говорила голосом неестественным, пользовалась артистическими приемами? Плевала и сморкалась на пол в помещениях? Долго лежала и нежилась в постели, не сразу вставала? Подарки (конфеты, пирожные) съедала сама, когда можно было отдать с пользой для души, например, больным или детям. Чрезмерно часто стирала белье, тратила на это время без нужды? Вспоминала о различных вкусных кушаньях? Любила ходить на обеды, когда приглашают, ела там больше нужного? Пользовалась духами, одеколоном и другими ароматами, воскуривала индийские благовония? Кушала рыбу без чешуи и ела жареную кровь? Имела недушевнополезные знакомства? Не думала, что ждет нас за гробом? По дороге в церковь заходила в магазин? В храме шумела, стучала, мотала головой из стороны в сторону, искала нужных людей? Не писала утешительные письма тем, которые находятся в болезни, скорби, унынии? Не старалась избегать пиров и часто засыпала с дурными мыслями? Страдала прожорливостью? Дерзко поднимала глаза? Без нужды отдыхала? Брала билеты, продукты без очереди, проезжала в транспорте бесплатно? Искала развлечения в земном: живописи, частых визитах к знакомым, слушала приемник? Смотрела телевизор и не считала это за грех? Ходила сама и водила детей в театры? Смотрела спектакли и передачи по телевизору, слушала оперы, где актеры играли Спасителя, Божию Матерь, апостолов, участвовала в распространении кассет с записями этого кощунства? Слушала и напевала мирскую страстную музыку? Посещала кафе, рестораны, устроенные в церквях? Постучав в дверь, входила без приглашения? Проходя по улице, заглядывала в чужие окна? Ставила локти на стол, сидя с другими? Давала взаймы и спрашивала обратно? Ценила писателей, артистов за их талант, а того, что они богоотступники, не хотела понять? Согрешала своими непристойными телодвижениями и походкой? Клала ногу на ногу на людях? Скучала и мечтала о путешествиях? Выходя из храма по нужде, не корила себя за это? Мечтала о трудах своих, хотела, чтобы заметили их, оценили? Искала справедливости, писала требовательные письма в редакции, жаловалась? Не хвалила тех, кто меня оскорблял и укорял? Любила без меры пить соки, газированную воду? Не сносила зловония от людей без отвращения? Чихала, зевала, кашляла, сморкалась перед людьми, ковыряла в носу? Работала парикмахером? Изнемогала от излишнего старания к рукоделию, когда шила? Тратила много денег на наряды себе и близким? Изобретательно готовила еду? Имела о себе высокое мнение? Читала различные, запрещенные Церковью, тайные писания? Изучала теософию? Ходила ленивой походкой, придавала голосу нежность, надевала красивые платья, платки, модельную, модную обувь? Старалась шить со вкусом? Ходила кушать в ресторан, работала в ресторане? Была любезна с иронией, увещевала с колкостью, убеждала с обидой, обличала с гневом? Чрезмерно увлекалась работой? Слушала пустые слова, записанные на магнитофон? Каталась на легковой машине, велосипеде, катере для удовольствия? Мочилась при посторонних, особенно мужчинах и шутила по этому поводу? Устраивала свидание на кладбище? Пугала прохожих, приставала к ним? Посещала сеансы гипноза, уговаривала других пойти? Занималась йогой, оккультизмом? Просфору и святую воду принимала без благоговения: разговаривала, сидела, крошки сыпались, святая вода проливалась?

БУДЕШЬ ГРЕШИТЬ – БУДЕШЬ ГОРЕТЬ В АДУ!
ВСЕХ ПОЙМУТ И ПОЙМАЮТ!
Благодарю Алексея Андреева за список грехов.

Георгиевские ленточки, если исходить из принципа нестандартных трактовок в интеллектуалистской стратегии Бодрийяра, оказываются весьма примечательным символическим аксессуаром. На смысловой поверхности вроде бы благородное дело – ненавязчиво демонстрировать свое преклонение перед фронтовиками и быть благодарными за победу. Как симптом включенности современников в вахту памяти страшных годин. Вроде бы это и соответствует первоначальному замыслу тех волонтеров, которые были у зарождения этого символического акта. Но что происходит с сеткой значений и символической компонентой этого действа, когда за дело берутся индифферентные государственные структуры, – снимающие эффект вовлекающей Идеологии, стирающие след действительной Истории. В конце концов, современная «псевдоидеология» потребительства и политкорректности скрывает от молчаливого взора обывателя Тела страдающих и маргинализируемых ветеранов под «толстенным» покровом медиа фикций и галлюциногенных торжеств. Действия всех постсовременных систем управления заключается именно в этой аморальной конвертации, в минимизации издержек посредством медийных технологий, в нивелировании глубинного события Истории до выигрышного артефакта рейтинговой шкалы. Фронтовиков еще слишком много, чтобы позволить беспрецедентную по щедрости для столь «социального» государства каждодневную заботу о победителях. Пока можно осуществлять дешевый ежегодный наигрыш с полунищенскими льготами, премиями, «поздравительными», скрывая на полузабытых краях социума, откровенно маргинализируя, Победителей. Вот и разыгрывается в очередной раз постсовременная пародия на античные сатурналии и феодальные празднества, когда кратковременно рабы, представители социальных низов, освобождались от обычного труда, «имели право носить «pilleus» (символ освобождения), получали разрешение вкушать пищу за общим столом в одежде господ и даже принимали от них услуги». В остальные дни Герои четко расфасованы по неприглядным углам финансовых и социальных подземелий.

И даже вящая искренность и благодарственная убежденность государственных мужей не привносит в информационное обезвоживание никакого оправдательного значения. Пресловутая «человечность» бесследно теряется в необратимом и внеморальном (сверх-макевиаллистском) процессе реструктурации событий Войны, Истории, Реальности в рентабельную и рейтинговую знаковую последовательность. Есть четкая структура, пренебрегающая всем личностным и эмоциональным. Такую процедуру, отчасти ведущую к конформистским итогам, хорошо отражает народная рефлексия: «…Ну, ежели власть так уважительно относится к подвигам наших праотцев, значит власть предержащие – не такие выродки, значит – существует еще порядок на территории хаотичного разграбления, следовательно, есть уважение к старым поколениям, традициям, авторитета». А георгиевские ленточки? Где связь? Что за порочный ассоциативный ряд? В действительности ленточки – всего лишь случайный элемент всеобщего трансполитического действа, в котором их символическая роль выливается в абсурдистские, с точки зрения конечного значения и сигнификативного результата, формы. Ленточки – дань памяти фронтовикам: живым и усопшим. По своей функции и первоначальному назначению. Но… Черно-желтые обрезки – раковый симптом, окончательный вердикт утраты историчности и событийный реальности той Войны (WOW II), текущего обретения ее в исключительных границах схоластики учебных пособий и карнавала медийной черной дыры. Стратегия «двойных стандартов» столкнулась с реальностью еще живущих ветеранов, но уже полной невозможности озаботиться и отблагодарить ветеранов (ведь они навсегда низведены до социального статуса постиндустриальных «париев», недееспособных маргиналов, лишь отягощающих бюджетную суму), выливается в ежегодный коммуникативный эксцесс, медийный экстаз. Повторюсь, на ум приходит лишь календарные празднества архаичных обществ (раз в год и раб – человек). Дело ни в лицемерии, жестокосердии, цинизме каких-то отдельных персон, а в неких фундаментально онтологических качествах информационного века, в структурных признаках современной трансполитической системы, отвергнувшей идеологическое измерение. Системы – существующей, чтобы существовать, производящей, чтобы производить… Использующей, потребляющей, управляющей, но не могущей вылиться в простое Действо. Остались пустые знаки и доживающие (ЖИВЫЕ!!!) люди, но с первым возиться рентабельней, логичней, оптимальней.

Нас еще ожидает феноменальное представление, как эсхатологический околохристианский перформанс, когда по телевизору Путя покажет плебсу по телевизору последнего фронтовика (обратив некогда идеологически модернистское стремление Хрущева с его «финалистским попом» в медийный фарс и славнейший момент в доминирующей Войне рейтингов).

о кумирах

Фрэнк Синатра был моим любимым певцом, мне очень жаль, что он умер, но больше ничего я по этому поводу не думаю. Вообще, изрекать по каждому поводу концептуальное суждение – значит извращать интеллектуальные функции автора и читателя.

о творчестве

Творчество может быть только анархичным, живущим по законам дарвиновского капитализма, где выживает сильнейший… Я не могу думать быстро, мне нужно два месяца, чтобы додумать мысль и потом изложить ее. Мне не интересна ни последовательность, ни периодичность. Я не стремлюсь воспитывать и формировать аудиторию. Каждый автор имеет право сегодня говорить одно, завтра другое, ошибаться или вообще молчать.

о чтении

Галстук и ботинки – это разные вещи, но никакого противоречия между ними нет. Если я надел галстук, что же мне теперь, ботинки не надевать? Человек, который читает только умные книжки, не менее ограничен, чем человек, читающий одни газеты… Мой отец, представитель старого поколения и вообще небольшой интеллектуал (он был бухгалтерским служащим и не так уж много учился в своей жизни), всегда говорил мне: читай третью страницу, там много интересного. Для него это чтение было своего рода общением с литературой. Конечно, третья страница, возможно, сейчас смотрелась бы анахронизмом, и все же жаль, что писатель не может больше размышлять в газете о жизни и смерти. Это будет уже не публицистика, а стихотворение в прозе.

Газеты вообще должны забыть о телевидении, а они вместо этого помещают все новости, связанные с ним, на первую страницу.

о книгах

У нас говорят не о новой книге, а о суете вокруг нее. Или обязательно хотят взять интервью у автора. Но если я уже написал книгу, то с какой стати мне о ней что-то дополнительно рассказывать? Ясно, что об этой книге я расскажу хорошо, и в этом не будет ничего интересного. Вы много видели писателей, которые сказали бы: «То, что я написал, – дерьмо»?

о сети

Когда Гутенберг изобрел печатный станок, рабочий класс не бросился подписываться на отпечатанную им Библию. Но через сто лет простой люд уже читал ее именно в этом виде. Вспомните также и Лютера. Несмотря на сплошную безграмотность, его перевод Нового Завета циркулировал во всех слоях немецкого общества XVI века. Я уверен, что нам нужен Лютер Сети.

Мы стремительно движемся в сторону условного 1984 года, где место оруэлловских пролов занимают пассивные, телезависимые массы, не имеющие доступа к Интернету и не умеющие им пользоваться, даже если возникнет в том необходимость. Над ними располагается класс мелкобуржуазных пассивных пользователей – конторских служащих, диспетчеров в аэропортах и т.п. И, наконец, пирамиду увенчивают хозяева игры – номенклатура, в советском смысле слова. Это не класс в его традиционном марксистском виде; в номенклатуру входят как хулиганы-хакеры, так и чиновники с высоким положением. Одно у них общее: знание, обеспечивающее контроль. Наша задача – создать массовую номенклатуру.

Позавчера я просматривал сайты неонацистов. Если целиком полагаться на алгоритм поисковых систем, можно сделать вывод, что степень фашизации зависит от частотности употребления слова «наци». В то время как чаще всего оно употребляется как раз в антифашистских сайтах.

Если бы Маргарет Митчелл попала в Паутину, она написала бы «Поминки по Финнегану». Джойс, можно сказать, всегда пребывал в Сети. И никогда из нее не выходил.

о политиках

Гипертрофированная публичность началась тогда, когда Кеннеди выиграл выборы у Никсона, опираясь не на свое бесспорное политическое превосходство, а благодаря приятной внешности, резко контрастировавшей с внешностью его соперника, не умевшего даже, как следует, побриться! Раньше, в мире без СМИ, у народа не было контакта со своими лидерами. Люди видели своего короля раз в жизни, когда после помазания на царство он объезжал свои владения и исцелял подданных от золотухи. Но как только политик стал появляться на людях, он превратился в актера. Честному политику сейчас очень трудно самому не быть обманутому системой.

о популизме

Сегодня самые свежие свои идеи политики представляют на телевидении, а не в парламенте, хотя там они могли бы углубить и лучше аргументировать свои предложения. Здесь и начинается популизм. Отдавая предпочтение общению с прессой, политики сами сводят свои речи к одному единственному лозунгу. Такого рода упражнения стали обязательными. Отказаться от этих методов – значит поставить крест на своей политической карьере. На протяжении всего своего премьерского срока Берлускони постоянно противоречил сам себе, забывая о том, что обещал еще вчера. Но время в прессе несется так быстро, что подобная забывчивость даже поощряется. Именно для того, чтобы противостоять этой тенденции, я на всю свою жизнь остался в университете, ведь это особое место, где у молодежи воспитывают долгую память, неторопливость и чувство исторической хронологии.

о США

При Буше США сделали огромный шаг назад в идеологическом плане. Страшно подумать, ведь всего несколько десятков лет назад, в 1940-х, собираясь воевать с японцами, американское руководство выясняло у антрополога Рут Бенедикт особенности их менталитета. Сейчас они гонятся за величием бывшей британской империи, и не считают нужным беседовать о чем-либо с крупными востоковедами перед тем, как развязать очередную войну на Ближнем Востоке.

Американцам кажется, что мир был создан из ничего, и все предыдущие памятники слова, всю накопленную веками мудрость они считают чисто европейским извращением. Принципы Энциклопедии, то есть совокупности знаний, которая в любом обществе играет двойную роль: сохранение памяти и отсеивание исторических анекдотов, в результате которых для потомков остаются лишь факты, в Америке уже не действуют. Царство интернета, предоставляющего нам доступ к куче, никак не классифицированных, элементов лишь ускоряет потерю исторической перспективы. Однако, избыток информации так же опасен, как и ее нехватка. Борхес показал в своем рассказе «Фюнес – чудо памяти», что можно умереть от гипермнезии, что переполненная память делает жизнь невыносимой.

Джон МАЛКОВИЧ: «Я ничего не имею против того факта, что ужасные фильмы приносят большие деньги. Беда не в том, что фильм Х принес 300 миллионов долларов, а в том, что фильм Y вообще не был снят, а фильм Z, хоть его и сняли, и гениально сняли, никто не смотрит… Больше меня бесит тот факт, что у людей настолько плохой вкус!» // Джон Роберт ФАУЛЗ: «Подобно многим дочерям богатых родителей — и в прежние времена, и теперь — она не отличалась никакими талантами, кроме общепринятого хорошего вкуса… то есть умела потратить большие суммы денег у портних, модисток и в мебельных лавках. Это была ее стихия, а так как другой у нее не было, она предпочитала, чтобы в эти пределы никто не вторгался»

Сколько людей развелось! Приблизительно 7 миллиардов на этой планете и почти все – угрюмый скот и мусор! Улицы переполнены. Автомагистрали переполнены. Кафе переполнены. Больницы переполнены. Тюрьмы забиты до отказа. Твой любимый парк превратился в террариум, где насекомые друг на друге упражняются в платоническом остроумие. Загородная зловонная свалка превратилась в твой дом. Банкноты обладают людьми (макулатура овладела мусором). Рак, СПИД – синонимы цивилизации. Ежечасно сотни тысяч выродков со вкусом оттягиваются на курортах. Ежеминутно сотни тысяч детей умирают от инфекций и голода, а в это время очередной поп-исполнитель, сошедший с конвейера, дает многочасовые интервью, поражая своими примордиальными жалобами и тривиальным примитивизмом. Тебя еще заботят проблемы мягкотелых деток среднего сословия с богатенькими родителями? О чем вообще может рассказать какой-нибудь клон Энтони Кидиса, кроме как о спрятавшихся венах? Поп-психологи устами телевидения рассказывают, как нужно действовать в ситуации, когда приставы из банка выбивают дверь, в надежде конфисковать как можно больше приобретенного тленного праха. Массовые братания в ток-шоу оканчиваются очередным раундом публичной порки (неизбежной кульминацией становится навозный мордобой мусора с мусором). В социальных сетях – настоящее отребье, спам-образы-людей. Светские рауты – впечатляющий фонтан денег и избранного мусора. Народ красиво отдыхает, называя все это благотворительностью, заботой об экологии, референдумом социальной трансформации, etc. Светские рауты в рамках выставочных пространств собирают огромное количество человекомусора – эрегированный гейзер банкнот, завуалированный под разговоры о состоянии современного арт-процесса. Народ красиво отдыхает, называя все это искусством. Куча долбанного мусора! Люди – это роботы, по схеме (мозгу) которых прошлись наждаком с самого рождения, а они только этому и рады. Они – не только хлам да труха на периферии вселенной, но и кладезь безумия, уродства, идиотизма. Я бы даже отдельно выделил этот нюанс: активно развлекающегося идиотизма, лишенного всякого вкуса. Как утверждает Симона Вейль, если в человеке и есть нечто по-настоящему хорошее, то разве что-то такое, о чем он и сам не подозревает.

Меня, как сумму воззрений, огорчает даже не само количество человекомусора, сколько его качество. Банальность, известная со времен бороды Маркса, – эстетические предпочтения основаны на проведении различий, т.е. эстетические предпочтения мусора в огромной мере служат знаком положения мусора в статусной иерархии мусора. Иерархия страт рождается из сфальсифицированной субъективности, разделенной большинством трусливых недоумков. Покорность раба делает господина господином. Они оба (раб и господин тлена) вовлечены в вечную борьбу за признание, которое, по мнению Гегеля, является двигателем всего исторического процесса. По Гегелю, именно желание получить признание других людей служило причиной борьбы за власть еще в ранних социальных группах, ставших основой последующего деления человечества на классы.

В широко распространенных представлениях об эстетических предпочтениях доминирует то, что один из влиятельнейших левых мыслителей, социолог Пьер Бурдье называет “идеологией естественного вкуса”. По его мнению, разница между “изысканным” и “вульгарным”, “стильным” и “безвкусным” кроется непосредственно в самих объектах. Плохое искусство — действительно плохое, просто понять это способны только люди с определенным уровнем воспитания и образования. Однако, как указывает Бурдье, эта способность распознавать “плохое” вдруг (поистине чудесным образом) широко распространилась. На самом деле, на это способен лишь крошечный процент населения земного шара. И, как вполне убедительно доказывает Бурдье, это умение почти целиком сконцентрировано у членов общества с высоким статусом. Представители низших слоев населения (все как один) имеют скверный вкус, в то время как для среднего класса характерно предпочтение более изысканного, но все же довольно простого искусства. Это основная причина, по которой людям из разных социальных классов трудно находить общий язык. Они не в силах выносить вкусы друг друга. Иными словами, люди, находящиеся на вершине социальной иерархии, открыто презирают все, что нравится людям, стоящим ниже (кино, виды спорта, телевизионные шоу, музыка, etc).

Наличие хорошего вкуса передает ощущение неоспоримого превосходства и определяется в терминах отрицания: неприятие, вызванное резкой нетерпимостью к вкусам других людей. То, что вы смотрите, менее важно, чем то, что вы не смотрите. Условно говоря, имя режиссера\актера является индикатором характера продукта, рупором определенного класса. Если Алехандро Ходоровский – круто и православная боль. Если Джон Даль – вульгарный поп-корн, фу и нельзя. И это, стоит заметить, не господствующее доктринальное мнение, но догматическая истина. Что касается музыкальных вкусов: недостаточно иметь в вашей коллекции несколько пластинок King Crimson, очень важно, чтобы у вас не было дисков старика Бон Джови, который уже 30 лет поет одну и ту же песню. Наличие вкуса означает не только восхищение тем, что считается прекрасным, но также и презрение к тому, что является безвкусным (а также, стало быть, и к тем, кто не способен делать такие различия).

Поскольку вкусы основаны на проведении различий, ясно, что не каждый может иметь хороший вкус. Это концептуальная невозможность. Когда художественный стиль становится популярным (как произошло с Сальвадором Дали в США), он просто понижается в эстетических канонах. Популярность не служит знаком социального отличия. Хороший вкус движется в сторону менее доступных, менее знакомых массам стилей, об этом и пытается рассказать миру Александр Бард, говоря о парадигмальной смене и приходу к власти нетократов: по мере того, как информация становится ключевым товаром новой экономики, а мир тонет в океане хаотических информационных сигналов, все большую ценность приобретает существенное и эксклюзивное знание. Таким образом, хороший вкус — это позиционное благо. Один человек может иметь его только в том случае, если многие другие не будут его иметь.

Артисты разговорного жанра успешно убеждают тебя, что огромные корпорации, производящие тонны мусора, живут в надежде трахнуть твой кошелек или электронный счет, тем самым обрекая конкретно тебя на ложные выводы. Но взглянем на западные 60-е и предположим, что товары действительно служат средством проведения различий, это значит, что их ценность, по крайней мере, отчасти, определяется их эксклюзивностью. Поскольку не все имеют такие товары, то обладание ими дает владельцам возможность ощущать себя членами избранного клуба (сообщества тех, кто понимает) и дистанцирует от масс (тех, кто несведущ). Условно говоря, процессом потребления движет не желание подчиняться и соответствовать, а скорее желание занимать особое положение. Таким образом, конформизм и проведение различий всегда идут рука об руку — человек послушно следует установкам эксклюзивного клуба, чтобы отличаться от черни. Выходит, что ни монструозные корпорации виноваты в сложившейся ситуации, как многим хотелось бы думать, но каждый конкретный айдрочер в отдельности. Они лишь успешно зарабатывают деньги на желание отличаться. Они – молодцы, а ты – трижды трахнутый лопух.

Ценность товара проистекает от чувства превосходства, а также признания со стороны других. Однако когда о товаре расходится молва, и его начинают покупать все больше людей, признак отличия, которым он служил, начинает постепенно размываться. Всеобщая погоня за особым положением обречена на провал — все стараются получить то, что все иметь не могут.

В тех случаях, когда представители высших социальных классов все-таки употребляют «низкие» в эстетическом смысле товары, важно то, что они делают это с иронией. Пусть все знают: они понимают, что эти товары безвкусны. Почему фильмы студии «Трома» имеют такую бешенную популярность среди интеллектуалов, как думаешь? В этом — суть китча. Такое ироническое дистанцирование от низов позволяет пользоваться товарами низшего уровня, в то же время, избегая позора, связанного с их выбором. Дистанцирование позволяет сделать так, чтобы их не перепутали с невеждами, которым нравятся песни Михаила Круга. Потребитель китча, обычно посредством гиперболического стиля, показывает всем, что он «шутит», и таким образом сохраняет чувство превосходства, которое возносит или «эстетизирует» потребляемые им товары. Преодоление границ высокого и низкого стало решительным шагом эстетизации медийного мира, но вот незадача: эстетическое теперь уже ничего не выражает – ни вне человека, ни внутри его.

Человек впервые столкнулся с агрокультурой, когда появились такие понятия, как время, язык, число и искусство. Земледелие – это воплощенное отчуждение, триумф разобщенности и четко выраженного разделения между культурой и природой, а также изоляции людей друг от друга.

Агрокультура – источник производства, как такового; она включает в себя его неотъемлемые черты и способность деформировать жизнь и сознание. Сама земля становится инструментом производства, а виды растений – его объектами. Неважно какие – дикорастущие или одомашненные, кустарники или зерновые – все они говорят об этой двойственности, которая калечит самое естество нашего существования, относительно быстро наполняя его деспотизмом, войной и истощением развитой цивилизации, довлеющими над большей частью бывшего единства с природой. Форсированный марш цивилизации, который Адорно назвал «допущением иррациональной катастрофы в самом начале истории», которую Фрейд считал «чем-то навязанным оппозиционному большинству», в котором Стенли Даймонд обнаружил лишь «призывников, но не добровольцев», был продиктован агрокультурой. Мирча Элиаде совершенно верно писал, что ее появление «вызвало потрясения и духовный распад», значение которых современный человек не в состоянии представить.

«Выровнять, стандартизировать человеческий пейзаж, сгладить неровности и исключить любые неожиданности» – эти слова Эмиля Чорана превосходно иллюстрируют логику агрокультуры, конца жизни, как чувственной деятельности, воплощения и источника разрозненного существования. С того момента, когда земледелие стало культурой, уровень искусственности стал неуклонно повышаться, а вместе с ним начало увеличиваться количество работы: одомашнивая животных и окультуривая растения, человек неизбежно одомашнивал самого себя.

Историческое время, как и агрокультура, не является чем-то присущим человеческому обществу, но лишь навязанным по отношению к действительности. Временное измерение или история – есть репрессивная функция, в основе которой лежит производство или агрокультура. Жизнь охотника-собирателя была анти-временной в своей одновременной и непринужденной открытости; а жизнь земледельца порождает чувство времени, благодаря последовательности заданий и направленной рутине. Когда разнообразие палеолитической жизни сдало позиции перед буквальной обособленностью агрокультуры, время заявило свое право на власть и получило широкое распространение среди людей, принадлежащих к ограниченному пространству. Оформленные временные ориентиры – церемонии с фиксированными датами, наименование дней и т.д. – являются ключевыми в упорядочении мира производства; точно также график производства, календарь являются неотъемлемой частью цивилизации. И наоборот, не только индустриальное общество было бы невозможно без временных графиков, но и исчезновение агрокультуры (основы всего производства) стало бы концом исторического времени.

Репрезентация начинается с языка, средства сдерживания желания. При замене самостоятельных образов вербальными символами жизнь редуцируется и подпадает под строгий контроль; весь прямой, неопосредованный опыт относится к этой высшей категории символического выражения – языку. Язык расчленяет и организовывает действительность, как выразился Бенджамин Уорф, и эта сегментация природы – аспект грамматики – устанавливает предпосылки для появления агрокультуры. Джулиан Джейнс в сущности заключил, что лингвистический склад ума привел непосредственно к агрокультуре. Вне сомнений, что кристаллизация языка в письменности, появившейся в большей степени благодаря нужде в ведении записей земледельческих сделок, является знаком того, что цивилизация началась.

В не-торговой, равноправной традиции охотников-собирателей, основой которой было, как часто отмечается, совместное пользование, в числе не было необходимости. Не существовало основания для того, чтобы стремиться к количеству, не было причин разделять то, что было целым. Это продолжалось ровно до тех пор, пока в полной мере не проявилась культурная концепция одомашнивания животных и окультуривания растений. Два основных покровителя числа явственно свидетельствуют о своем альянсе с раздельностью и правом собственности: Пифагор, ключевая фигура весьма влиятельного религиозного культа числа, и Эвклид, отец математики и науки, чья геометрия изначально служила для измерения пространства из соображений собственности, налогообложения и рабского труда. Одна из ранних форм цивилизации – сообщество, живущее под руководством вождя, – повлекла за собой установление линейной ранговой упорядоченности, где каждому из членов отводилось строгое числовое место. Вскоре после установления противоестественной линейности плуговой культуры появилась бескомпромиссная 90-градусная квартальная планировка ранних городов, чья настойчивая упорядоченность сама по себе являет репрессивную идеологию. Культура, получившая теперь в свое распоряжение число, стала еще более ограниченной и безжизненной.

Искусство также в своем отношении к агрокультуре выделяет оба этих института. Оно появляется в качестве средства интерпретации и подчинения действительности, рационализации природы и подчиняется тем же самым правилам, которые являются характерными для агрокультуры. Например, до-неолитические пещерные рисунки – яркие и смелые – возвышают энергичность животной грации и свободы. Неолитическое же искусство земледельцев и пастухов застывает в художественных формах; Франц Боркенау назвал керамику той эпохи типичным образцом «ограниченной и робкой мешанины материалов и форм». Вместе с агрокультурой искусство также лишилось своего многообразия и было стандартизировано до геометрических чертежей, стремящихся к вырождению в скучные шаблонные образы – идеальное отображение стандартизированной, ограниченной и строго следующей правилам жизни. В искусстве палеолита отсутствовали изображения людей, убивающих друг друга, в то время как в неолитический период навязчивая идея изображения противоборства между людьми только усиливалась, а сцены сражений стали вполне обычным явлением.

агрокультура и символизация

Время, язык, число, искусство и все остальные феномены культуры, которые предшествуют и ведут к агрокультуре, основываются на символизации. Так же как независимость предшествует одомашниванию и само-одомашниванию, рациональное и социальное предшествуют символическому.

Производство пищи, как неизменно и с благодарностью признается, «позволило развиться культурному потенциалу человека, как вида». Но что это за стремление к символическому, к совершенствованию и установлению деспотических форм? Это увеличивающаяся возможность овеществления, посредством которого живое становится материальным, подобным вещи. Символы – это нечто большее, чем фундаментальные единицы культуры; они являются фильтрующими устройствами, которые отделяют нас от нашего опыта. Они классифицируют и упрощают «для того, чтобы покончить с бременем сочетания одного опыта с другим, которое иначе было бы просто невыносимым», как говорится в знаменитой фразе Лики и Льюина.

Таким образом, культура обусловлена императивом реформирования и подчинения природы. Искусственная окружающая среда, которая и является агрокультурой, стала в этой схеме центральным посредником вместе с символизмом объектов, которыми можно манипулировать в построении отношений господства. Порабощается не только внешняя среда: до появления земледелия общение происходило «лицом к лицу», что очень серьезно ограничивало возможности господства как такового, в то время как культура расширяла и узаконивала их.

Вполне возможно, что уже в период палеолита объекты и понятия были связаны с определенными формами и названиями, основываясь на методе символизации, но в весьма непостоянном, кратковременном и, вероятно, игровом смысле. Стремление к одинаковости и стабильности, которое можно обнаружить в агрокультуре, означает, что символы стали такими же неподвижными и постоянными, как и земледельческая жизнь. Под знаком разделения труда регуляризация, установка законов и технологическая дифференциация влияют на укрепление и продвижение символизации. Агрокультура завершает переход к символу и вирус отчуждения побеждает по-настоящему свободную жизнь. Это победа культурного контроля; как писал антрополог Маршалл Салинз, «количество работы на душу населения увеличивается вместе с развитием культуры, а количество свободного времени – уменьшается».

Сегодня единственные выжившие сообщества охотников/собирателей населяют наименее «экономически выгодные» регионы планеты, куда не проникла агрокультура: снежные просторы инуитов или же пустыни австралийских аборигенов. При этом отказ от монотонной земледельческой работы даже в неблагоприятных условиях приносит свой результат. Народы хадзапи (Танзания), тасадай (Филиппины), кунг (Ботсвана), сан (пустыня Калахари) являются доказательством выводов Хоула и Флэннери о том, что «ни у кого на Земле нет столько свободного времени, чем у общества охотников и собирателей, которые проводят его в играх, разговорах и отдыхе». По данным Ричарда Ли, племя сан с легкостью перенесло серьезную многолетнюю засуху, в отличие от занимавшихся земледелием соседних племен, которые умирали от голода. Сервис правильно охарактеризовал эти условия как «крайнюю простоту технологии и отсутствие контроля над окружающей средой». Однако незамысловатые палеолитические методики были, в своем роде, «продвинутыми». Основной техникой приготовления пищи была варка на пару при помощи нагревания камней в специально вырытых для этой цели ямах. Этот способ намного древнее, чем любые гончарные изделия, чайники или корзины (на самом деле, этот отказ от сосудов – ориентация на отсутствие излишков и невозможность обмена). Кроме того, это еще и самый правильный, с точки зрения питания, способ приготовления, намного более здоровый, чем, например, варка пищи в воде. Или же возьмите способы изготовления каменных орудий, например, длинных и исключительно острых ножей «лавровый лист», искусно обтесанных, но прочных. Их невозможно воспроизвести при помощи современных производственных технологий.

Образ жизни охотников и собирателей представляет собой самое удачное и долговечное приспособление к условиям жизни, которого достиг человек за всю свою историю. Такие случающиеся время от времени до-агрокультурные явления, как интенсивное собирание пищи или же систематическая охота на животных одного и того же вида, указывают на неминуемый крах системы приятного времяпрепровождения, которая оставалась статичной на протяжении долгого времени только из-за того, что она приносила удовольствие. Агрокультурная «нищета и однообразная работа, длящаяся весь день», по словам Кларка является двигателем культуры, «рациональной» только в своей постоянной неустойчивости и логическом продвижении к еще большему разрушению, как будет показано ниже.

Несмотря на то, что в термине «охотник-собиратель» следует поменять местами слова (как уже и сделало немалое количество современных антропологов), так как было признано, что собирательство дает намного больше шансов на выживание, чем охота, сущность последней резко контрастирует с одомашниванием животных. Отношения между охотником и диким зверем – независимым, свободным и даже равным – качественно отличаются от отношений земледельца или пастуха к своему покоренному имуществу, над которым он безраздельно властвует.

появление религии, узаконивающей культуру

Доказательства стремления к навязыванию порядка и порабощению можно обнаружить в принудительных обрядах и табуировании не-чистого в зарождающейся религии. В структуре окончательного покорения мира, одной из основ которого является агрокультура, исключена любая двусмысленность, а таким понятиям, как «чистое» и «не-чистое» даны строгие, обязывающие определения.

Леви-Стросс определил религию, как антропоморфизм природы; первичная одухотворенность была связана с природой, без наложения на нее каких-либо оценок или же характерных черт культуры. Священное обозначает отчужденное, а ритуал и формализация, которые еще в большей степени отдалены от ежедневной деятельности и находятся под контролем шаманов и жрецов, тесно связаны с иерархией и институтом власти. Религия появилась для того, чтобы обосновать и узаконить культуру с помощью «высшей» системы реальности. Еще больше она, обладая функцией сплочения общества, востребована агрокультурой для удовлетворения своих неестественных потребностей.

В неолитическом поселении Катал-Хююк в Анатолии (Турция) одна из трех комнат была предназначена для отправления ритуалов. Пахота и посев, согласно Буркерту, рассматривались как ритуальное самоотречение, форма систематического подавления, сопровождаемая жертвоприношением. Что же касается жертвоприношения, которое есть не что иное, как убийство одомашненных животных (или даже людей) в ритуальных целях, то оно весьма распространено в агрокультурном обществе и встречается только в нем.

Некоторые крупнейшие неолитические религии часто пытались символически восстановить нарушенное агрокультурой единение с природой посредством мифологии матери-земли, однако, стоит ли говорить о том, что для воссоздания прежнего единства не было сделано ничего. Центральными мифами также являются мифы о плодородии: египетский Осирис, греческая Персефона, ханаанский Ваал, новозаветный Иисус – смерть и воскрешение этих богов свидетельствуют о выносливости почвы, не говоря уже о человеческой душе. Первые храмы обозначили появление космологических систем, основанных на модели Вселенной как арены одомашнивания животных или же скотного двора, что, в свою очередь, послужило оправданием подавления человеческой независимости. В то время как пред-цивилизованное общество, по словам Редфилда, «было объединено по большей части не провозглашаемой, но непрерывно реализуемой этической концепцией», религия, поместив моральный кодекс под контроль общественного управления, стала инструментом создания граждан.

Одомашнивание положило начало производству, еще больше углубило разделение труда и заложило основу расслоения общества. Результатом всего этого стало значительное изменение, как характера существования человека, так и его развития, омрачившееся еще большим количеством работы и насилия. Недавние исследования Тернбулла, который изучал племя мбути (пигмеев), не занимающихся сельским хозяйством, полностью опровергают миф о том, что охотники-собиратели жестоки и агрессивны: если пигмеи кого-либо убивают, они делают это без всякой враждебности, но даже с некоторой долей сожаления. Война неразрывно связана с формированием цивилизации или же созданием государства.

Древние народы не воевали за территории, где несколько отдельных групп могли сосуществовать, занимаясь собирательством и охотой. По крайней мере, борьба «за территории» не упоминается в этнографической литературе и вряд ли происходила в доисторическое время, учитывая то, что ресурсов было гораздо больше, чем сейчас, а контакт с цивилизацией отсутствовал.

В самом деле, у этих народов не было понятия о частной собственности, а метафорическое высказывание Руссо о том, что расслоение общества началось тогда, когда человек, вспахав поле, сказал «Эта земля моя» и нашел людей, поверивших ему, по существу верно. «Понятий моего и твоего, которые есть корни всех бед, у них нет», говорится в докладе Пьетро 1511 года, повествующем о встрече с аборигенами во время второго путешествия Колумба. Сотни лет спустя оставшиеся в живых коренные жители Америки спрашивают: «Продать Землю? Почему бы тогда не продать воздух, облака, океан?» Агрокультура создает и поддерживает идею собственности; подумайте над корнем «longing» (англ. «сильное желание чего-либо») в слове «belongings» (англ. «собственность») – складывается впечатление, что оно составлено, чтобы выразить чувство утраты.

оседлый и рабский образ существования

До появления агрокультуры работы, как отдельной категории жизни, не существовало. Человек довольно быстро смог приковать себя кандалами к посевам и стаду. Производство пищи одержало победу над полным или же частичным отсутствием ритуала и общественной иерархии и внедрило такие цивилизованные занятия, как вынужденная работа или постройка храмов. Здесь мы видим настоящий «картезианский раскол» между внутренней и внешней действительностью, разделение, в соответствии с которым природа становится всего лишь объектом, который должен быть «обработан». На этой способности к оседлому и рабскому образу существования основывается вся сверхструктура цивилизации вместе с ее нарастающей репрессивной функцией.

Насилие мужчин над женщинами также возникло с появлением агрокультуры, которая свела роль женщины к деторождению и функции вьючного животного. В до-земледельческую эпоху равноправие касательно добывания пищи, по словам Элеанор Ликок, «всецело относилось как к женщинам, так и к мужчинам», благодаря независимости заданий и тому факту, что решения принимались теми, кто эти задания выполнял. В отсутствие производства и монотонной работы, которая бы подходила для детей, как, например, прополка сорняков, женщине не вменялось в обязанность обременительная рутина по непрерывному снабжению общества детьми.

Когда Бог изгнал людей из Эдемского сада, обрекая их на вечное возделывание земли (Быт. 3, 23), Он сказал женщине: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Быт. 3, 16). Точно также в первом из известных нам записанном кодексе законов Шумерского царя Ур-Намму говорится, что всякой женщине, удовлетворившей свои желания вне брака, полагается смертная казнь. Поэтому Уайт совершенно обоснованно сказал, что женщины, «когда люди оставили простую жизнь охотников и собирателей, потеряли родственные связи с мужчинами», а Симона де Бовуар видела в культурной идентичности плуга и фаллоса подходящий символ угнетения женщин.

Когда животные превратились в неповоротливые машины по производству мяса, идея становления «одомашненным» распространилась и на людей, выдернув с корнем понятие свободы из человеческого естества во имя работы по окультуриванию и эксплуатации. Как обнаружила Райс, в Шумере – первой цивилизации – в самых ранних городах были хозяйства с характерной для них развитой организацией, а также разделением труда. С этого момента цивилизация начала настоятельно требовать человеческого труда и массового производства пищи, зданий, войны и власти.

Для греков работа была ничем иным, как проклятием. Слово, обозначающее работу, – «ponos» имеет один корень с латинским словом «poena» (скорбь). Известное ветхозаветное проклятие, обрекшее людей на возделывание земли и изгнание из Эдемского сада (Быт. 3, 17-18) напоминает нам о происхождении работы. Как сказал Мамфорд, «Подчинение, повторяемость, упорность были ключами к этой [неолитической] культуре… неутомимая способность к труду». Согласно Полу Шепарду, в этом однообразии и пассивном послушании и ожидании в крестьянине рождается «глубоко скрытое возмущение, грубая смесь правильности и серьезности, а также отсутствие юмора». К характерным чертам, широко распространенным среди одомашненных земледельцев, можно также добавить стоическую нечувствительность и неотделимое от религиозной веры отсутствие воображения, угрюмость и настороженность.

Несмотря на то, что по своей природе производство пищи включает в себя скрытую готовность к политическому доминированию, а цивилизованная культура с самого начала была собственным механизмом пропаганды, это изменение сопровождалось монументальной борьбой. Книга Фреди Перлмана «Против ЕГО-истории, против Левиафана!» не имеет равных в этом вопросе; в ней получают широкое развитие наблюдения Тойнби о «внутреннем» и «внешнем пролетариате», неудовлетворенности внутри и вне цивилизации. Однако, не смотря ни на что, на пути развития земледелия от палки для копания до плуговой агрокультуры и полностью дифференцированных ирригационных систем, произошел неизбежный и едва ли не тотальный геноцид охотников и собирателей.

Появление хранилищ и излишков производства – часть одомашненного стремления к контрроллю и неподвижности, один из аспектов склонности к символизации. Избыток – это бастион на пути природы, принимающий форму стадных животных и амбаров. Хранящееся на складе зерно было самым первым эквивалентом, самой ранней формой капитала. Только с возникновением состояния в виде непортящегося зерна, появляется иерархия труда и социальные классы. Несмотря на то, что дикорастущие злаки были и раньше (кстати, в дикорастущей пшенице содержится 24% протеина, а в окультуренной – только 12%), культурная тенденция была совершенно иной. Краеугольным камнем цивилизации и ее городов является как зернохранилище, так и символизация.

истоки агрокультуры

Тайна возникновения агрокультуры кажется еще менее постижимой в свете недавнего отказа от существовавшего долгие годы представления о том, что в прежнюю эпоху царили враждебность по отношению к природе и отсутствие свободного времени. Орм писал: «Теперь уже никто не мог предположить, что древний человек занимался окультуриванием растений и одомашниванием животных для того, чтобы избежать тяжелой работы и голода. Наоборот, истинным оказалось совсем противоположное, а появление сельского хозяйства стало концом невинности». Долгое время вопрос стоял таким образом: «Почему агрокультура не появилась в человеческой эволюции раньше?» Совсем недавно мы узнали, что агрокультура, по словам Коэна, «не проще охоты и собирательства, а та пищевая база, которую она предоставляет, не отличается ни более высоким качеством, ни более приятным вкусом, а, кроме того, не является в большей степени гарантированной». Таким образом, единогласно ставится другой вопрос: «Почему вообще появилось сельское хозяйство?»

Выдвигалось множество теорий, однако, ни одна из них не является убедительной. Чайлд и некоторые другие утверждают, что увеличение народонаселения заставило человека вступить в более тесный контакт с другими видами, что привело к одомашниванию животных и необходимости производства для того, чтобы прокормить дополнительное количество людей. Однако ранее было совершенно ясно показано, что увеличение народонаселения не предшествует сельскому хозяйству, но является результатом его появления. По заключению Флэннери, «нет никаких доказательств того, что ответственность за возникновение агрокультуры лежит на перенаселении». Согласно другой теории, в конце плейстоцена (около 11 тысяч лет назад) произошло глобальное изменение климата, что стало крахом мира охотников и собирателей и привело к разведению отдельных уцелевших видов животных и растений. Недавно открытые методы датировки помогают опровергнуть этот довод: такого изменения климата, вследствие которого мог возникнуть новый способ существования, не было. Более того, существует множество примеров, которые показывают, как агрокультура принималась или отвергалась в различных климатических поясах. По еще одной крупной гипотезе сельское хозяйство возникло, когда человек случайно обнаружил или открыл, – как будто ранее этого не случалось, – что пища вырастает из проросших семян. Эта теория особенно слаба с той точки зрения, что, по-видимому, человек палеолита обладал поистине неисчерпаемыми знаниями о флоре и фауне за десятки тысяч лет до появления агрокультуры.

Вывод Карла Сауэра о том, что «сельское хозяйство возникло не из-за увеличения или же хронической нехватки пищи» кажется вполне обоснованным и фактически опровергает все предыдущие теории. Остается только версия, которую высказали Хан, Исаак и другие, которая заключается в том, что производство пищи началось на базе религиозной деятельности. Эта гипотеза является наиболее правдоподобной.

Известно, что овцы и козы, первые одомашненные животные, широко использовались в религиозных церемониях и содержались на огороженных полях в качестве объекта жертвоприношений. Кроме того, у овец, до момента их одомашнивания, не было шерсти, подходящей для ткачества. В юго-восточной Азии и на восточном Средиземноморье – первых очагах цивилизации – куры, согласно Дарби, «использовались скорее в ритуалах и жертвоприношениях, чем в качестве пищи». Сауэр добавляет, что «кладка яиц и поставка мяса» прирученных птиц «это довольно поздние результаты их одомашнивания». Дикий рогатый скот был агрессивным и опасным; нельзя было предвидеть ни покорности быков, ни их видоизменения в результате кастрации. Коров начали доить столетия спустя после их поимки, а изображения рогатого скота говорят нам о том, что первоначально их использовали во время религиозных процессий, впрягая в телеги.

Окультуривание растений, произошедшее впоследствии, имеет, насколько известно, похожую историю. Взять, например, Новый Свет, где кабачки и тыквы использовались в качестве церемониальных трещоток. Йоханнессен обсуждал религиозные и мистические мотивы, связанные с возделыванием кукурузы, главной зерновой культуры Мексики и центрального символа ее местной неолитической религии. Андерсон также исследовал селекцию и развитие особых типов окультуренных растений, имеющих магическое значение. К вышесказанному мне хотелось бы добавить, не вдаваясь в детали, что шаманы имели достаточно власти для того, чтобы ввести земледелие посредством культивации и посадки растений, используемых в религиозных и ритуальных целях.

Несмотря на то, что теория о религиозном объяснении возникновения агрокультуры полностью не доказана, она подводит нас, на мой взгляд, ближе к истинным причинам зарождения производства – этой нерациональной, культурной силы отчуждения, распространившейся в виде категорий времени, языка, числа и искусства, и, в конце концов, заключившей в тиски земледелия физическую и внутреннюю жизнь человека. «Религия» является слишком узким концептуальным представлением об этой инфекции и ее развитии, а доминирование – слишком громоздким и всеобъемлющим, чтобы быть единственным следствием патологии, которой является религия.

Однако, культурные ценности контроля и единообразия, являющиеся частью религии, с самого начала являлись, вне всяких сомнений, и частью агрокультуры. Зная, что разновидности кукурузы очень легко переопыляются, Андерсон изучал весьма примитивных земледельцев Ассам из племени нага, а также кукурузу, которую они выращивали. Оказалось, что их растения не отличались друг от друга. Тем самым нага, верные чистоте культуры, доказывают ее совершенство с момента возникновения производства. Им удалось сохранить кукурузы непереопыленной, «исключительно благодаря фанатичной приверженности идеалу». Данный пример иллюстрирует тесное сближение культуры и производства в феномене одомашнивания, а также его результаты: подавление и работу.

Скрупулезный контроль над чистотой вида растений находит свои параллели и в одомашнивании животных, которое также противостоит естественному отбору и воссоздает управляемый органический мир на качественно более низком, искусственном уровне. Как и растения, животные – это всего лишь вещи, которыми можно манипулировать; корова, например, представляется чем-то вроде машины по переработке травы в молоко. В процессе преобразования животные были лишены свободы и превратились в беспомощных паразитов, чье существование стало полностью зависеть от человека. Как правило, у одомашненных животных размер головного мозга имеет тенденцию к уменьшению, так как их разводят с той целью, чтобы они тратили всю свою энергию на рост, а не на активность. Они стали мирными и инфантилизированными. Возможно, их стандартизировали по образцу овец, самых одомашненных из всех стадных животных; выдающаяся сообразительность диких овец полностью отсутствует у их прирученных сородичей. Социальные отношения между одомашненными животными сведены до грубых жизненно необходимых основ. Нерепродуктивная часть их жизненного цикла доведена до минимума, процесс ухаживания сокращен, а способность животного узнавать представителей собственного вида чрезвычайно ослаблена.

Земледелие также создало потенциал для быстрого уничтожения окружающей среды, и новая власть, господствующая над природой, очень скоро начала превращать зеленую мантию, в которую были облачены места зарождения цивилизации, в бесплодные мертвые зоны. Как полагает Зойнер, «С начала неолита огромные пространства земли меняли свой облик, неизменно становясь все более засушливыми». Сейчас пустыни занимают большую часть территорий, где когда-то процветали очаги высокой цивилизации, и существует множество исторических свидетельств, что эти ранние образования неизбежно уничтожали окружающую среду.

По всему средиземноморскому бассейну и в граничащих с ним Ближнем Востоке и Азии агрокультура превратила гостеприимные, покрытые буйной растительностью земли в истощенные, сухие и скалистые районы. Платон в «Критиасе», говоря об обезлесении Греции и вспоминая прежнее изобилие, описывал Аттику, как «скелет истощенного недугом тела». Выпас коз и овец, первых одомашненных жвачных животных, явился основным фактором опустынивания Римской и Месопотамской Империй, а также причиной того, что Греция, Ливан и Северная Африка практически лишились травяного покрова.

люди были долгожителями

В последнее время появляется все больше и больше информации о еще одном непосредственном аспекте агрокультуры, касающемся физического здоровья ее субъектов. Исследования Ли и Девора показали, что «пища и общее состояние здоровья у собирателей были гораздо лучше, чем у землепашцев, а голод и хронические заболевания случались гораздо реже». Со своей стороны Фарб пришел к выводу, что «производство обеспечивает человека питанием более низкого качества, так как в его основе лежит ограниченное количество видов пищи. Кроме того, оно является менее надежным из-за болезней растений и превратностей погоды, а также более затратным с точки зрения человеческого труда».

В новой сфере палеопатологии пришли к еще более впечатляющим заключениям; например, Эйнджел подчеркивает, что «резкое ухудшение питания и развития было вызвано тем, что человек перестал заниматься собирательством, но стал производить пищу». Кроме того, был также пересмотрен срок человеческой жизни человека. Несмотря на то, что испанские очевидцы еще в XVI веке сообщали об индейских мужчинах, проживавших на территории современной Флориды, которые видели свое пятое поколение, долгое время считалось, что древние люди умирали в 30-40 лет. Робсон, Бойден и другие прояснили ситуацию касательно средней продолжительности жизни, обнаружив, что существующие сейчас охотники и собиратели, страдающие от ран и серьезных инфекций, часто переживают своих цивилизованных современников. Срок жизни человека увеличился совсем недавно, в индустриальную эпоху, и сейчас многие признают тот факт, что во времена палеолита, когда миновали определенные угрозы, люди были долгожителями. ДеВри совершенно правильно пришел к выводу, что кривая продолжительности человеческой жизни резко упала, когда человек столкнулся с цивилизацией.

«Туберкулезу и диарее пришлось ждать, когда появится земледелие; кори и бубонной чуме – когда появятся большие города», – писал Джаред Даймонд. Малярия – возможно, единственная болезнь, убивавшая людей в огромнейших масштабах, – и практически все остальные инфекционные заболевания – наследники агрокультуры. Алиментарные болезни и болезни, связанные с вырождением, появились, по большому счету, когда вступили во власть одомашнивание и культура. Рак, тромбоз венечных сосудов, малокровие, зубной кариес и умственные помешательства – одни из немногих признаков агрокультуры; раньше женщины рожали намного проще и с меньшей болью либо вообще безболезненно.

Все органы чувств работали гораздо лучше. Аборигены из племени кунг сан, по свидетельству Г.Р. Поста могли услышать одномоторный самолет за 79 миль, и многие из них видели невооруженным глазом четыре луны Юпитера. Харрис и Росс пришли к заключению, что «по сравнению с охотником-собирателем, общее снижение качества и, возможно, уменьшение срока жизни человека, занимающегося земледелием» не изучено до конца.

Одной из самых устойчивых и глобальных идей является идея Золотого Века невинности, который был до того, как началась история. Например, Гесиод упоминал о «почве, которая поддерживала жизнь человека, давая ему богатый урожай и не требуя тяжелого труда». Совершенно очевидно, что Эдем был родиной охотников и собирателей, а исторические изображения рая, должно быть, были вызваны развенчанием иллюзий землепашцев об утерянном веке свободы и относительной беззаботности.

История цивилизации показывает нарастающее исключение природы из человеческого опыта, которое отчасти характеризуется сужением выбора пищи. Согласно Руни, до-исторические народы питались более чем 1500 видами диких растений, в то время как, по словам Венке, «вся цивилизация была основана на выращивании одного (или более) вида из всего лишь шести разновидностей растений: пшеница, ячмень, просо, рис, кукуруза и картофель».

Поразительно, но факт, что на протяжении столетий «количество съедобных растений, – как показывает Пайк, – в действительности потребляемых в пищу, неуклонно сокращалось». Существование людей, населяющих планету, сейчас зависит от всего лишь двадцати сортов растений, причем их природные виды заменяются искусственными гибридами, а генетический фонд этих растений становится все менее и менее разнообразным.

Многообразие пищи имеет тенденцию к нивелированию или же полному исчезновению, в то время как процент производимой пищи увеличивается. В настоящее время совершенно одинаковые продукты питания распространяются по всему миру: похоже, что очень скоро инуиты-эскимосы и африканские аборигены будут потреблять в пищу порошковое молоко, сделанное в Висконсине или же замороженные рыбные палочки, произведенные на одном и том же шведском заводе. Несколько крупнейших мультинациональных компаний, таких как «Юнилевер», крупнейший в мире пищевой концерн, руководят всеобъемлющей системой услуг, целью которой является не обеспечение едой и даже не поддержание жизни, а принуждение всего мира к все увеличивающемуся потреблению вымышленных, преобразованных видов продукции.

Когда Декарт провозгласил моральный принцип, заключающийся в том, что всесторонняя эксплуатация материи с ЛЮБОЙ целью является обязательством человека, наше отделение от природы фактически завершилось, и была создана база для начала Индустриальной революции. 350 лет спустя этот же дух вселился в Жана Ворста, куратора французского Музея естественной истории, который заявил, что наш вид, «благодаря интеллекту», больше не может вернуться в отправную точку цивилизации и снова стать частью естественной среды. Затем он добавляет: «Так как земля в своем первобытном состоянии не приспособлена для нашей экспансии, человек обязан заковать ее в кандалы, чтобы выполнить предназначение своей судьбы», блестяще выразив тем самым первичную настойчивую идею агрокультурного империализма.

Первые фабрики буквально скопировали агрокультурную модель, еще раз доказав, что в основе массового производства лежит земледелие. Мир природы необходимо разрушить и принудить к работе. Можно представить себе среднеамериканские прерии, где поселенцам приходилось в первый раз впрягать по шесть быков, чтобы плуг смог прорезать почву. Или же вспомнить сцену из фильма «Осьминог» Фрэнка Норриса, вышедшего на экраны в 1870 году, где по долине Сан-Хоакина тащат многокорпусный плуг, похожий на «колонну действующей артиллерии», который делает сразу 175 борозд.

механизированная органика

Сейчас вся органика, вернее то, что от нее осталось, полностью механизирована под управлением нескольких нефтехимических корпораций. Их искусственные удобрения, пестициды, гербициды и практически исключительная монополия на мировой семенной фонд задают тон всей сфере деятельности, которая объединяет производство пищи – от выращивания до потребления. Несмотря на то, что Леви-Стросс был прав, когда говорил, что «цивилизация производит монокультуру, как сахарную свеклу«, со времен Второй мировой войны стал доминировать курс на полностью синтетические продукты.

Агрокультура берет из земли гораздо больше органических веществ, чем возвращает, и эрозия почвы является основной характеристикой монокультуры однолетних растений, стимуляция роста которых сопровождается разрушительными последствиями для земли. Хлопок, соя, а также кукуруза, чье нынешнее окультуренное существование зависит исключительно от агрокультуры, наносят особенный ущерб. Рассел Смит назвал кукурузу «убийцей континентов… и одним из самых злостных врагов будущего человека». Один бушель кукурузы из Айовы стоит эрозии двух бушелей почвенных слоев, что совершенно четко выявляет широкомасштабное промышленное уничтожение сельскохозяйственных районов. Длительное использование почвы под выращивание одного вида растений, сопровождающееся массированным применением химикатов и отказом от применения компоста или же перегноя совершенно очевидно еще больше повысило степень износа почвы и ухудшения ее качества.

Господствующая методика земледелия заключается в том, что земля нуждается в массированном внедрении химикатов под наблюдением специалистов, чья цель максимизировать производство. С этой точки зрения искусственные удобрения и другие средства исключают необходимость комплексного жизненного цикла почвы и на самом деле превращают ее в чистый инструмент производства. Перспектива технологии – это тотальный контроль, целиком и полностью изобретенная окружающая среда, попросту подменяющая естественный баланс биосферы.

Тем не менее, на закупку гигантского количества монокультурной продукции, начинающей ухудшаться, тратится все больше и больше энергии, не говоря уже о токсическом загрязнении почвы, подземных вод и пищи. Департамент агрокультуры США сообщает, что ежегодно в стране подвергается эрозии два миллиона тонн пахотной земли. По оценкам Государственной Академии наук более одной трети пахотной земли потеряно навсегда. Следствием экологического дисбаланса, вызванного выращиванием одного и того же вида растений и применением синтетических удобрений, стало огромное увеличение вредителей и заболеваний растений; со времен Второй Мировой войны потеря урожая из-за насекомых увеличилась в два раза. Технология отвечает, конечно же, еще большим количеством синтетических удобрений, а также уничтожителями сорняков и вредителей, тем самым еще больше отягощая преступление против природы.

Еще одним послевоенным феноменом стала Зеленая Революция, заявленная в качестве спасения доведенных до нищеты стран «третьего мира» с помощью американского капитала и технологий. Но вместо того, чтобы накормить голодающих, Зеленая Революция выгнала миллионы жертв программы, поддерживающей крупные корпоративные фермы, с пахотных земель Азии, Латинской Америки и Африки. Результатом стала чудовищная технологическая колонизация, поставившая мир в зависимость от капиталоемкого сельскохозяйственного бизнеса и уничтожившая прежние земледельческие общины. Появилась нужда в обширных затратах ископаемого топлива и, в конце концов, эта колонизация обернулась беспрецедентным насилием над природой.

Опустынивание, или потеря почвы вследствие агрокультуры, неуклонно увеличивается в масштабах. Каждый год по всему миру территория, равная двум Бельгиям, становится пустыней. Одним из факторов, усиливающих осушение земли, является гибель тропических лесов; за последние тридцать лет половина из них была стерта с лица Земли. В Ботсване последний участок дикой местности во всей Африке исчез точно так же, как амазонские джунгли и половина центрально-американских тропических лесов, высвободив место преимущественно для разведения крупного рогатого скота, идущего на американские и европейские рынки гамбургеров. Осталось несколько регионов, которых не коснулась вырубка лесов; это те места, куда сельское хозяйство не хочет идти. В США продолжается уничтожение земли на территории гораздо большей, чем та, которую занимали тринадцать первых колоний, однако соразмерной по площади тем областям в Африке, где в середине 80-х случился сильнейший голод и точно так же один за другим исчезали виды животных и растений.

Возвращаясь к животным, вспоминаются строки из Бытия, где Бог сказал Ною: «Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские; в ваши руки отданы они» (Быт. 9, 2). Как описывается в широком ряде литературных работ, когда на недавно открытые территории впервые прибывает производственный авангард, дикие млекопитающие и птицы не испытывают какого-либо страха перед исследователями. Однако, сознание человека, подвергшееся воздействию агрокультуры, о чем так точно было предсказано в отрывке из Библии, проецирует преувеличенное убеждение в свирепости диких животных, которое из постепенного отчуждения и потери контакта с животным миром перерастает в необходимость доминирования над ним.

Судьба домашних животных предопределена в соответствии с тем фактом, что технологи агрокультуры, желая усовершенствовать свои системы производства, всегда стремятся к модели фабрики. Природное исключено из подобной системы, так как все чаще и чаще домашних животных держат практически в неподвижном состоянии на протяжении всей их изуродованной жизни, в тесной, целиком искусственной среде. Например, миллиарды кур, свиней и телят уже даже не видят дневного света, не говоря уже о выгуле на полях – полях, ставших еще более бесшумными, так как все большее и большее количество пастбищ распахивается с целью выращивания пищи для этих ужасающе ограниченных существ.

Высокотехнологические куры, клювы которых обрезают ради снижения смертности во время вызванных стрессами боев, часто содержатся в клетках 13 на 18 дюймов и периодически лишаются пищи и воды на срок до десяти дней с целью регуляции циклов кладки яиц. По причине физических условий и стресса гниение лап, укусы хвостов и каннибализм носят эпидемический характер. Свиноматки вскармливают поросят через металлическую сетку, что препятствует естественному контакту между матерью и ее отпрысками. Телят часто растят в полной темноте; их приковывают к стойлам, настолько узким, что развернуться или принять другое естественное положение не представляется возможным. Как правило, в режим существования этих животных входит постоянное лечение, так как они испытывают мучения и чрезвычайно подвержены различным заболеваниям: автоматизированное производство мяса основано на гормонах и антибиотиках. Подобная систематическая жестокость, не говоря уже о той пище, которая получается в результате всего этого, напоминает нам, что агрокультура является предтечей и моделью всех форм порабощения и пленения как такового.

проект покорения природы

Еда всегда была одной из наиболее непосредственных нитей, связывающих нас с природной средой, но мы становимся все более и более зависимыми от системы технологического производства, из которой, в конечном счете, вытесняются даже наши чувства. Человек больше не ощущает вкуса пищи, который когда-то был жизненно необходим для определения ее качества или же безопасности: теперь он скорее гарантируется этикеткой. В целом, можно сказать, что польза для здоровья от тех продуктов, которые мы потребляем, снижается, а земля, которую раньше использовали для выращивания пищи, теперь производит кофе, табак, злаки для изготовления алкоголя, марихуану и другие наркотики, тем самым, создавая предпосылки к угрозе голода. Даже такая не-преобразованная пища, как фрукты и овощи, становится безвкусной и унифицированной, так как производители руководствуются в большей степени не питательностью или же получением удовольствия от еды, а соображениями по уходу, транспортировке и хранению продукции.

Тотальная война заимствовала из агрокультуры методы по уничтожению растительности на миллионах акрах Юго-Восточной Азии во время Вьетнамской войны, однако, опустошение биосферы в повседневной, глобальной форме носит еще более смертельный характер. Совершенно очевидно, что назначение производства – обеспечение пищей – также потерпело страшную неудачу: всем известно, что половина планеты страдает от недоедания, а в некоторых регионах и от голода.

Тем временем, «болезни цивилизации», которые обсуждали Итон и Коннер на страницах «Медицинского журнала Новой Англии» (номер от 31 января 1985 года), сопоставляя их со здоровой до-агрокультурной пищей, рисуют картину безрадостного болезненного мира хронической неприспособленности, в котором мы играем роль жертв промышленников и медицины, косметики и искусственной пищи. Одомашнивание достигло новых высот патологии в генной пищевой инженерии: в будущем появятся новые типы животных, а также изобретенные микроорганизмы и растения. Рассуждая логически, можно сделать вывод, что человечество в этой системе также станет одомашненным, так как мир производства преобразует нас в той же степени, в какой он разрушает и уродует любую другую природную систему.

Проект подчинения природы, который был начат и завершен агрокультурой принял гигантские размеры. «Успех» прогресса цивилизации, успех, который был не нужен древнему человечеству, по вкусу все больше и больше напоминает пепел. Джеймс Серпелл подвел итог: «Вкратце можно сказать, что, похоже, мы достигли конца пути. Наше дальнейшее развитие невозможно; мы неспособны интенсифицировать производство, не вызвав при этом дальнейшего разрушения, а планета уже совсем скоро превратится в пустошь». Ли и Девор отмечали, насколько быстро это произойдет и предположили, как будет выглядеть для межпланетных археологов «вероятная гибель цивилизации: … на смену весьма продолжительного и стабильного периода ограниченной охоты и собирательства пришел, по-видимому, мгновенный расцвет технологии, … довольно быстро приведший к вымиранию. ‘Стратиграфически’ возникновение агрокультуры и термоядерного оружия произошло практически одновременно«.

Физиолог Джаред Даймонд назвал возникновение агрокультуры «катастрофой, от которой мы так и не смогли оправиться». Сельское хозяйство было и остается «катастрофой» на всех уровнях, катастрофой, которая является фундаментом всей материальной и духовной культуры, разрушающей нас в настоящий момент. Освобождение невозможно без ликвидации агрокультуры.

Извечная причина страданий, крушения надежд и бессилия человечества заключена, как полагает контркультура, в эффективной и высокопроизводительной системе культурного консьюмеризма, предлагающего лучшие условия жизни, идеологию (как правило, лево-либерального направления), чем когда бы то ни было. Другой вопрос, что из-за вопиющей бедности, самая доступная (для населения: миллионов Вовок и Ванек, размазанных по всей территории постсоветского пространства) форма потребления — это, собственно, «культурные продукты». Скоропортящиеся товары на витринах голубых экранов.

Смотреть телевизор – дурной тон, считают около интеллектуальные массы, окончившие ПТУ. Эта избитая банальность вшита красной стежкой в матрицу их оценочного суждения. Я же считаю, что подавляющее большинство тех, кто имеет наглость именовать себя «интеллектуалом» – цветная туалетная бумага с запахом лаванды (по уцененной цене), павшая жертвой контркультурных клише. Я расскажу вам, что такое моветон! Дурной тон – это повторять на каждом углу «Я не потребитель!», «Я против скотского потреблядства!» или «Я принципиально не смотрю зомбоящик!», нарочито подчеркивая свою левеющую озабоченность состоянием Другого в кубе. Мои размышления вовсе не левеющая марксова ретроградность: я не берусь адвокатировать пролетариат. Пролетариат смердит пивом да рыбой. Брезгую. Моя позиция – позиция дистантного наблюдателя, который не любит ни одних, ни других. Разница между толпой работяг и толпой умников не так велика, как может показаться на первый взгляд. Первые готовы удавиться за blu-ray да миксер на распродаже в ближайшем моле, вторые (айдрочеры) – за макбуки, айфоны да зеркалки. Но они, ни разу, не потребители. Что Вы! Их потребление аутентично обосновано законами, прописанными в ангарах Стива Джоббса. У нас в крови уважительное отношение к интеллектуалам, а, между тем, очень многие из них – настоящие мудаки! Чертовски приятно быть интеллектуалом и наблюдать за всеми мирскими мелочами, пока самого не прихватит за задницу. По сути, вся беда интеллектуалов в том, что они ничего не чувствуют, кроме собственной боли и комфорта. Что, в общем-то, вполне нормально, но гнусно.

Пьер БУРДЬЕ: «Доминируемые являются доминируемыми в их собственном мозгу»¹
Приведу пример из жизни. Включаю, на днях, телевизор. «Сосед Поляковых буквально выгрыз потроха Михаила Петровича на глазах его годовалого внука!» [перехожу в режим заппинга и переключаю на другой канал] «Мужчина облил свою беременную жену бензином и поджег. Она не отпускала его праздновать день строителя с друзьями!» [переключаю на другой канал] «Айбоген! Айбоген! Айбоген!» [следующий канал] «Посмотрим, сколько изменений потребовалось пройти от волка к китайскому мопсу, и умножим это количество изменений на миллион!» [далее] «Теории Юэна продолжают изучаться и воспринимать всерьез, несмотря на то, что они основаны на академическом эквиваленте городского мифа!» Поглаживая собаку, выключаю. Такой адской жести не сыскать даже на цензурированных просторах youtube. Разве после такого десерта, мы будем слушать безобразное тявканье юродивых от контркультуры? Более того, интеллектуалы заинтересованы в том, чтобы краснолицый Иван, олицетворяющий серую одномерность бетона, официальный представитель толпы, проживающий по соседству, тратил свое время в словесных баталиях с телевизором. Если Иван не будет смотреть телевизор, то, вполне возможно, у него будет время, чтобы разукрасить несколько интеллектуальных физиономий серией искусных хуков. Мне-то не страшно, я боксом занимался, да и в революционеры не записывался. Но что будут делать очкастые умники, когда дружная бригада Иванов придет насиловать их матерей? Что, в сущности, плохого в телевизоре? Телевидение дано массам, чтобы массы не сдохли от правды. Сатана из телевизора, о котором не раз упоминал Мэрилин Мэнсон, потакая интересам господствующего класса, ненавязчиво контролирует свободное время граждан, навязывая массам буржуазно-уголовную модель потребительской жизни. Нечего тут говорить, да и слов не хватит. И только дельфины с инвалидами вне этой гонки. Пусть уж лучше Иван сидит дома на диване и смотрит «Агента Национальной Безопасности», чем жонглирует пивными бутылками в парке под окнами опорного пункта, поджидая карман, набитый мелочью. Свободное время, которое Иван урывает из трудовой деятельности, он отдает пассивному созерцанию телевидения: Иван не отдыхает, но смотрит, как живут и отдыхают другие в телевизоре, но и те, на самом деле, не живут и не отдыхают, они симулируют труд в осуществлении протезированной иллюзии, в которой воплощается суверенный капитал в момент высшего расцвета. Ваня видит, как герой, родственного архетипа, побеждает или, наоборот, сдается и погибает.

Дэвид Линч никогда не рассказывает, о чем его фильмы, позволяя зрителям вольно интерпретировать их. Да и как можно объяснить Линча Ивану, когда сам Линч (полагаясь на большую рыбу) не понимает, что и о чем снимает? Кинематограф – фантазия, эксплуатируемая в рамках творческой деятельности, а фантазия, как утверждал Карл Густав Юнг, уже содержит в себе ответы на все возможные вопросы. В этом смысле, кинематограф, вероятно, является наиболее очевидным возвращением вытесненного не только на уровне индивида, но и на массовом уровне. У Стэнли Кубрика в «Заводном апельсине» есть сцена, когда главного героя воспитывают с помощью документального фильма, смотреть который его принуждают, насильственно открыв ему глаза. Это очень мощная метафора кино, как особого вида (пассивного) искусства — достаточно открыть глаз, и ты его уже воспринимаешь.

Столь любимые многими мыльные оперы о непростой жизни криминала – идеальное изобретение лучших умов. Во-первых, форма сериала, снижает издержки, связанные с поиском подходящего продукта: Ваня не ломает голову над выбором фильма (следовательно, минимизирует риск разочарования при просмотре новинок). Во-вторых, регламентация самого ликвидного ресурса – времени: 666 серий «Ментов» скрасят не один вечер. Единственное, что может отвлечь Ивана – форс-мажор – пивные оргии с друзьями на стадионе во время футбольного матча, день строителя, etc. Профинансируем съемки сериалов, товарищи?! Слоган: «Наши генитальные сериалы для тех, у кого есть половые органы. Если ты молод(а) и у тебя есть хуй (пизда) — включай телевизор и смотри! 17.5 см в длину, 2.5 см в диаметре, местами б/у, иногда в ж/п…»

Я неспроста сосредоточен на телевидение (и его производных), т.к. Иваны по-прежнему взаимодействуют с более привычными медиа (радио, телевидение, печатные СМИ), и почти не знакомы с Сетью. Иваны всея Руси полагают, что интерактивность — это чаты в интернете, вклоаке, новый рингтон (который можно бесплатно слить за клик по рекламному баннеру), программа Word, рефераты, онлайн-игры да порнушка на бордах. Если в Сети мы все и авторы, и издатели, и продюсеры, т.е. производители контента, то Иваны – недопотребители. Им не интересно о чем ты там кричишь в своем убогом блоге. Рассуждать о ивановой жизни с позиций интеллектуального превосходства, как фотографировать бомжей да прочих клошар, модно обтекая под формат. Иван – это не то привычное существо, накачавшееся пивом и страданием, чей язык смонтирован на инвективе. Иван – это губка Боб. Его задача – вбирать, вбирать, вбирать, дабы производить больше массы. Все остальные функции, вроде генерации комплиментов и признаний в любви под луной, уже не являются обязательными для их организма, а потому работают в фоновом режиме исключительно с одной, известной всем, целью. Вселенная шепчет им другие слова. До сих пор не понимаю, почему этому не учат девочек в школе. Формула любви – это вазелин! Оставим же телевидение старикам да Иванам, негоже обижать пенсионеров от медиа!

Я (всеми гонимый²) потребитель на подсосе у увядающей буржуазии. Мною овладел злобно ухмыляющийся дух консьюмеризма. Каждую минуту своего бодрствования, я занимаюсь тем, что без устали кручу колесо в подвале у вороватого капиталиста. Желание покорило меня. Телевизор следит за мной. Весь вечер от него пахло фиолетовой радиацией. Нельзя доверять свои мысли людям!

1) «Доминируемые» изначально чувствуют свою ущербность, слабость по отношению к тем, кто доминирует. Высказывая свои обиды, культивируя фантазмы собственного унижения, «доминируемый» признает свою неполноценность по отношению к «доминанту». Даже в своем протесте против доминирования, подчиненный лишь подчеркивает свою зависимость (эмоциональную, интеллектуальную, символическую) от диктатора. Чем более яростная борьба против диктата, тем сильнее становится диктат. Тем сильнее диктат навязывает свои правила игры в общество. Потому как в своей борьбе восставший сам уподобляется диктату.
2) По крайней мере, теми, кто, окончив лесное училище, выполнил short-list от контркультуры: посмотрел «Бойцовский Клуб» Дэвида Финчера и прочитал все книги Фредерика Бегбедера.

Писатель Виктор Шкловский, встречавшийся со знаменитым старцем в Калуге, говорил, что Циолковский признался ему однажды, что «разговаривает с ангелами». Согласно его концепции, ангелы — высшие разумные существа, более совершенные, чем люди. Люди в будущем (в результате космоантропогенной эволюции) должны превращаться в ангелов.

Мы должны болеть, умереть, потерять близких. Жизнь невозможна без горя и страданий. Но в мире много горя, более или менее, устранимого. Почему мы терпим материальную нужду, не пользуемся комфортом, когда богатства и силы природы неисчерпаемы? Почему на старости лет мы остаемся без крова и умираем от лишений? Зачем отец семейства надрывается один для прокормления своего многочисленного семейства? Почему, умирая, множество людей оставляют свои семьи беспомощными? Почему всю жизнь мы должны дрожать за судьбу близких? Почему всякого человека, не исключая богатых, сильных и властных, подстерегают бедность, горести и всякие несчастья? Избави, Боже, нас винить за это кого-нибудь, кроме нашего неразумия, кроме скудости мира наших идей. Если бы были отысканы гении, то самые ужасные несчастья и горести, которые даже кажутся нам сейчас неизбежными, были бы устранены! Гении совершали и совершают чудеса.

Я не желаю жить жизнью низших рас. Жизнью негра или индейца. Стало быть, выгода требует погасания низших рас!

Каковы же эти дурные формы? Это формы животных и неудачных людей. Их надо уничтожать, не причиняя им страданий… Мы знаем, что уничтожать другие формы можно и без мучений – прекращением их размножения. В этом и состоит земная нравственность.

Всякие низшие животные и несовершенные люди – вроде калек, преступников – совсем не должны существовать… Они вымирают без потомства, вымирают тихо и счастливо… Надо всем стремиться к тому, чтобы не было несовершенных существ, например насильников, больных, слабоумных, несознательных. О них должны быть исключительные заботы, но они не должны давать потомства. Так безболезненно они угаснут. Не должно быть в мире несознательных животных, но и их не нужно убивать, а изоляцией полов или другими способами останавливать их размножение. Сейчас жители северных стран не могут обойтись без домашних животных, но со временем, когда каждый получит право на 4 десятины земли в теплом климате, не только дикие, но и домашние животные окажутся излишними.

Размножение лентяев нежелательно. Совершенно бесполезный человек будет осужден и приговорен к бесплодию. Или их самих, или их жен сделают бесплодными. Тогда они проживут жизнь в счастье, но не обременят человечество своим родом.

Положим, человек или другое смертное животное живёт только до тех пор, пока не начинается уклон к старости и к тяжести жизни. У человека этот период начинается с 30, 40 или 50 лет, смотря по темпераменту или условиям. Когда начинается у человека жизненная тяга, убьём его безболезненным способом. Врачи уверяют, что такой способ есть. В самом деле, если устроить машину, которая в тысячную долю секунды или ещё скорее (это теоретически возможно) раскрошивает человека на малейшие кусочки, то как это разрушение может ощущать человек? Оно не должно сопровождаться мукой, так как не может отразиться на нервах по своей кратковременности, не может запечатлеться памятью.

В будущем исчезнут унижающие нас половые акты и заменятся искусственным оплодотворением. Женщины будут рожать, но без страданий, как родят низшие животные. Произведенные ими зародыши будут продолжать развитие в особой обстановке, заменяющей утробу матери.

Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели… Мир — это феникс, где всякая смерть есть катаклизм. Ему подвержены звезды, Солнце, планеты, микробы, растения, животные и человек. Катаклизм есть обязательное и неизбежное качество всякой материальной индивидуальности. Но все человечество в целом будет бороться за свое бессмертие всеми доступными ему средствами, которых нет ни в чем и нигде, это — разум.

Герои и смельчаки проложат первые воздушные тропы трасс: Земля — орбита Луны, Земля — орбита Марса и еще далее: Москва — Луна, Калуга — Марс.

Человек полетит в Космос на ракете. Конечно, это будет русская ракета, и, конечно, полетит на ней русский человек. Да, да, именно русский человек-богатырь, отважный, смелый, храбрый первый звездоплаватель. Именно русский, а не немец, не француз, не англичанин, не американец.

Нет бога-творца, но есть космос, производящий солнца, планеты и живых существ: нет всемогущего бога, но есть вселенная, которая распоряжается судьбой всех небесных тел и их жителей. Нет сынов божьих, но есть зрелые и потому разумные и совершенные сыны космоса. Нет личных богов, но есть избранные правители: планет, солнечных систем, звёздных групп, млечных путей, эфирных островов и всего космоса. Нет Христа, но есть гениальный человек, великий учитель человечества.

Я нисколько не сомневаюсь в правдивости и научности моих оптимистических выводов… И ничего не признаю, кроме материи. В физике, химии и биологии я вижу одну механику. Весь космос – бесконечный и сложный механизм. Сложность его так велика, что граничит с произволом, неожиданностью и случайностью, она дает иллюзию свободной воли сознательных существ.

Бог есть то, что распоряжается всеми нами, от чего зависит и судьба людей, жизнь и счастье всего существующего, судьба солнц и планет, судьба живого и мертвого. И такой Бог есть, потому что это Вселенная, и она произошла от идеи первопричины, она родила жизнь, жизнь разум, который должен преобладать в космосе и дать счастье всему. Бог есть объединяющая всех существ идея любви и солидарности.

Мы должны оставить все внушенные нам правила морали и закона, если они вредят высшим целям. Все нам можно и все полезно – вот основной закон новой морали.

В свои 78 лет, сражаясь с многочисленными болезнями, Циолковский писал: «…я продолжаю вычислять и изобретать… Сколько я передумал, какие только мысли прошли через мой мозг. Это уже были не фантазии, а точное знание, основанное на законах природы; готовятся новые открытия и новые сочинения… Человек — прежде всего философ и воин. Он обязан жить до конца!»

Потребление определяет именно ту стадию, где товар немедленно произведен как знак, как знаковая стоимость и где знаки производятся как товары.

Вторая главная работа Бодрийяра, «Общество потребления», предлагает расширенную трактовку потребления. Конечно же, это наиболее узнаваемая социологическая работа Бодрийяра. Вначале следует подчеркнуть, что французы термин «consommation» не переводит как «потребительство», но как «потребление». Там консюмеризм (потребительство) – идея или идеология общества потребления, а потребление – процесс поглощения. Здесь подразумевается первичное использование, регулярное употребление и истощение. Для Бодрийяра потребление фундаментально является актом поглощения, охватывающим сознательный и бессознательный уровни, это «идея самого себя как потребление самого себя», или, как он называет это, «потребление потребления».

Исследование начинается характерно, с сокрушения части мифов потребительского общества. Согласно Бодрийяру, потребительское общество не влечет за собой подлинного прогресса, оно не пытается уничтожить бедность или произвести большее равенство между классами, полами и этническими группами; оно не способствует продвижению к богатству или изобилию. Вместо этого его цель состоит в поддержании системы социальных привилегий, непристойного различия и дискриминации; «зловещая» игра сформированных или персонализированных типов идентичности, конкурирующих за статус посредством вещей.

Во-первых, выделяются два специфических мифа: миф, что развитие повышает богатство и миф о том, что богатство приводит к демократии. «Рост» экономики, как аргументирует Бодрийяр, фактически производит структурную бедность – перманентный низший класс или исключенное меньшинство. Вопреки заявлениям экономистов и политических деятелей этот класс не является просто остаточным, потому что он никогда не исчезнет в силу продолжительного роста (насколько бы правдоподобно это ни выглядело сегодня). Бодрийяр уже далеко отошел от марксистского положения: «Ни сейчас, да и никогда не существовало «общества изобилия»… безотносительно к объему благ, произведенных или доступных, богатство привело к структурному избытку и к структурной нищете. На социологическом уровне нет равновесия. Каждое общество производит дифференциацию, социальную дискриминацию, а структурная организация основана на использовании и распределении богатства. Тот факт, что общество вступает в фазу роста, как произошло с нашим индустриальным обществом, нисколько ни меняет данный процесс».

Неравенство движет систему, обеспечивая основательную динамику для игр вызывающего различия. Бодрийяр не борется с тем, что капиталистическая система является «умышленно кровожадной», просто она стремится поддержать привилегию, доминирование и, через них, контроль. Простота в том, что новый автомобиль для отдельного потребителя – более эффективное средство общественного контроля, чем новая общественная больница, в то время как видимый низший класс маргиналов и отвергнутых служит вящим напоминанием о том, что случается, если Вы отказываетесь играть по правилам.

Важно подчеркнуть, что на данной стадии мысль Бодрийяра отличается сильным акцентированием на «детерминации общественной структуры»: социальный уровень причинности, вполне реальной, хотя и в значительной степени скрытой или не осознанной. Анализ Бодрийяра пытается проникнуть «под» или «за» «метафизическими» понятиями роста и богатства, первичного использования и регулярного потребления, чтобы представить действия системы через «подлинный анализ социальной логики потребления». Этот анализ демонстрирует фундаментальное неравенство и спорность – социальную войну статусов. Уровень идеологии с ее понятиями равенства, справедливости и технологического прогресса, вторично и выдвигает знаки свободы, тем самым маскируя «реальное» господство неравенства (хотя различие между реальным и обманчивым зафиксировано в следующем исследовании Бодрийяра – «К критике политической экономии знака»).

В очаровательном разделе «Общества…», названным «Расточительство», Бодрийяр начинает совершенствовать новое положение, которое будет детально разрабатываться и повторно артикулироваться на протяжении многих лет его карьеры – сравнение между культурами, где доминирует принцип символического обмена, либо тех, кто во власти знаков и симуляции. В «Системе Вещей» понятие символического измерения играло основную роль, но оно ориентировалось исключительно на вещи, жесты и житейские отношения, характерные для доиндустриальных Западных обществ: следы и остатки которых быстро исчезли. Символический обмен, по контрасту, является жизненным, динамическим принципом.

Методология Бодрийяра основана на развитии понятия символического обмена, преимущественно как парадигматически социологического. Он выступает против взгляда «здравого смысла», что трата является безнравственной и общественно дисфункциональной через обращение к социологическому смыслу, который выявит истинные функции траты: «Все общества тратили впустую, проматывали, расходовали и поглощали вне какой-то строгой необходимости, из простого резона, то есть в потреблении излишка, избытка, чтобы человек – и общество – чувствовали не просто, что они существуют, но то, что они – живые».

Бодрийяр, привлекая Мосса, развивает компаративистику между ограничительной системой взглядов, предлагаемых экономистами и более общей «тотальной социальной логикой». От более позднего вида траты существует позитивная функция. Это – участок производства социальных ценностей, ценности престижа, разряда и статуса – символические ценности в мысли Бодрийяра. Богатство получает свое выражение через расточительство: быть способным тратить суммы, эквивалентные годовому окладу учителя, на новый автомобиль, – сигнализирует о достатке; трата тех же денег на шубу еще более симптоматично. Здесь экономические ценности фунтов, долларов и евро потреблены: преобразованы в символические ценности статуса и власти. Решающее различие между потребительским обществом и более ранними формами социальной организации в том, что некогда коллективные, праздничные, церемониальные формы расточительства теперь индивидуализирован, персонализированы и регламентированы масс-медиа. Это различие намного сложнее, чем это вначале проявляется: «Мы должны отличить индивидуальную или коллективную трату как символический акт расходования, как праздничную, ритуальную и экзальтированную форму социализации, от его мрачной, бюрократической карикатуры в наших обществах, где расточительное потребление стало ежедневным обязательством.

Это различие крайне символично для проекта Бодрийяра. В потребительском обществе трата денег больше не изглаживает или аннулирует индивидуальный субъект в судорожном моменте, опыте святости или ритуальном празднестве; вместо этого запечатлен субъект как индивидуальная единица внутри потребительской системы.

Третий главный текст Бодрийяра, «К критике политической экономии знака», разъясняет и развивает различие между символическими и семиотическими порядками, предлагающие систематический учет отличных форм социальной стоимости. Бодрийяр даже представляет это как «общую» таблицу «всех стоимостей».

«Идеологический генезис потребностей» постулирует существование четырех различных логик стоимости: «функциональное логика потребительской стоимости» основана на полезности; «экономическая логика меновой стоимости» основана на эквивалентности; «дифференциальная логика стоимости-знака» основана на закодированных различиях; наконец «логика символического обмена», характеризованная амбивалентностью, а ни законом, ни стоимостью, но строго говоря «антистоимостью» или «антиэкономикой». Таблица – не статичная типология, но одна из переходов, реконверсий и «транзита» стоимостей. Потребление, обмен и знак-стоимость работают вместе, чтобы запретить или отвергнуть символический обмен. Бесспорно, здесь существует теория властных отношений, хотя большинство комментариев не в состоянии распознать что: «экономическая эксплуатация, основанная на монополии капитала и «культурное» доминирование, основанное на монополии кода, беспрерывно подкрепляют друг друга». Различие между знаком-обменом-стоимостью и символическим обменом часто упускаются, питая ошибочное мнение, что у Бодрийяра нет никакой теории власти. Стоит разъяснить, знаковый обмен вовлекает практики расточительства или заметного потребления в целях достижения и удержания своего статуса социальных отличий (стоимость). Однако, символический обмен состоит в расходовании или уничтожении стоимостей. Нет никакой отдельной или автономной «стоимости», которая имела бы возможность приспособиться к процессу символического обмена, либо присвоить себе его: действительно, процесс не должен подойти к концу. Символические обмены являются обязательными и циклическими, двойственными или коллективными, не индивидуальным выбором или выражения статуса или достатка через владение ограниченными или автономными вещами или ценностями. В словах Бодрийяра заключено следующее: «в символическом обмене… вещь не есть вещь: она неотделима от конкретного отношения, в котором она подвержена обмену; переносимый договор, скрепленный между двумя персонами: таким образом, зависимый по существу. Он не имеет, собственно говоря, никакой потребительской стоимости, ни (экономической) меновой стоимости».

Но отношения между знаками/стоимостями и символическим обменом не двойственны или контрастны, но весьма непостоянны и изменчивы. Все формы стоимости должны быть отвергнуты, чтобы достичь символического обмена, и наоборот, все формы стоимости (потребление, обмен, знак или репрезентация) работают в унисон «ломая и редуцируя символический обмен», чтобы далее «однажды символический обмен сломается, тот же самый материал абстрагируется в полезную стоимость, коммерческую стоимость, предписанную стоимость».

Марксизм делает возможным критическое теоретизирование отношений между потребительской стоимостью и экономической меновой стоимостью, своего рода, выставляя неравные социальные отношения собственности. Однако, для Бодрийяра, Марксизм не в состоянии критически теоретизировать знак и представление, область языка и культуры. Экономическая или товарная сфера утрачивает силу детерминации социальных отношений, но она не просто передана знакам; вместо этого происходит слияние двух уровней, производя политическую экономию знака. В этой комплексной, интегрированной системе или коде, только символическая амбивалентность имеет силу сменить или приостановить систему; она «приводит политическую экономию знака к бездействию». Бодрийяр делает попытку создания критической социальной теории политической экономии и представления, утверждая, что «меновая стоимость относится к потребительской стоимости подобно Означающего к Означаемому», и, более того, «меновая стоимость суть Означающее, а потребительская стоимость суть Означаемое». Здесь привлекает переопределение идеологического концепта. Идеологическая природа знаков, представления, должна быть обнаружена на уровне формы без содержания, не на уровне значений Означаемого, но в механике самого знака. Идеология, для Бодрийяра, «является процессом редуцирования и абстрагирования символического материала в форму… как стоимость (автономная), как содержание (трансцендентное), и как представление сознания (Означаемого)». Идеология, тогда, располагается не только в содержании отдельных знаков, но, что более существенно, в форме или процессе абстракции и эквивалентности.

Игра Означающих производит иллюзию устойчивого Означаемого; игра знаков – иллюзию отсылок; игра товаров – фикцию потребительской стоимости. Для Бодрийяра Означаемое (значение) и референт («реальная» вещь где-то там, в мире), – эти обе фикции, в конечном счете, неразличимы, потому что их содержание «назначено на них Означающим». Точно так же «реальная» или «естественная» потребительская стоимость есть фикция, назначенная системой товарно-меновой стоимости. Потребности и нужды, субъекты или люди, обладающие ими и представления, производят как бы условия возможности для разбивания мира на знаковые единицы, разъединения символических отношений на абстрактные «вещи»: «Реальный» стол не существует. Если он может быть зарегистрирован в своей идентичности (если он существует), так только потому, что он уже был обозначен, абстрагирован и рационализирован, тем разделением (decoupage), которое установило его в соотношении с собой… там не фундаментальное различие между референтом и означаемым».

Для Бодрийяра, тогда, «процесс сигнификации, по натуре, суть Ничто, вроде как гигантская имитационная модель значения», более того, «реальность есть только симулякр символического, его форма была редуцирована и перехвачена знаком». «Действительность» является «фантазмом», посредством которого знак был сбережен от символической деконструкции, его преследующей». Символический обмен неотступно преследует знак, угрожая демонтировать все формальные оппозиции, от которых он зависит: Означающее и Означаемое; знак и референт; и бинарные оппозиции из них вытекающие – природа/культура, мужской/женский, хороший/злой, черный/белый, взрослый/ребенок. Все же символическое не может быть определено, так как оно будет «отдавать» чем-то семиотическим и репрезентативным. Символическое «нельзя назвать аллюзией, нарушением»: «Мы ничего не можем сказать о том, что действительно является референтом знака (вне знака), что существует кроме знака, помимо двойственности, невозможно различить соответствующие разделенные термины».

Друзья! У нашего брата во Христе, Максима Мищенко, готова книга о Бодрийяре, поэтому мы ищем спонсоров, меценатов (или как их там еще назвать) для публикации этой монографии. Если у вас есть подвязки с издательствами, кум-брат-сват работает в этой отрасли, so welcome!
контактное лицо: Антон Кораблев [fwwmanthony@gmail.com]

Жонглируя фразами, лишенными смысла, коралловый риф постмодернистских нарративов повреждает весь рациональный базис представлений о мире, хохочет и издевается над недоумевающим читателем. Вся эпистема постмодерна сияет и кичится ложной эрудированностью, обрушивая на голову читателя дефиниции в таком контексте, в котором они вообще не имеют никакого смысла. Постмодернист – плешивый ребенок, (осознанно или неосознанно) играющий со словами, как с конструктором LEGO, с одной единственной целью, – поразить и, главное, смутить (специально) не подготовленного читателя. Чаще всего авторы лишь используют научные (или кажущиеся научными) термины, не задумываясь о том, что они означают. Речь идет о самом настоящем отравлении словами и удивительном безразличии к их значениям. Тексты кажутся непонятными именно потому, что не предназначены быть понятыми. Стоит ли пытаться создать по-настоящему новаторский труд, несмотря на то, что всё в нем, от первой до последней строчки, уже было сказано раньше и давно опровергнуто в 5 веке до н.э.? Лучше снять, как предлагает Тихон Кубов, 19-часовое интервью с элементами продажной документалистики и выпустить его на VHS. Мы впадем в постыдное барокко и ищем спонсоров.

Я смонтировал текстовый массив, не несущий определенный мысленный посыл вовне, но демонстрирующий стилистику современного мышления, состоящий из обрывков мыслей; декларативной речью, без особых доказательных подкреплений, практически без иллюстрирующих (развлекательных) примеров. Как написал один знакомый: «Авторы chewbakka.com демонстрируют, как не стыдно мыслить сегодня!» Не поверите, я тогда серфил по сети и случайно наткнулся на баннер с текстом «Нужны ли нам олигофрены?«, а потом сразу это письмо прочитал. Долго думал. Смеялся еще дольше.

Чернокожий Гулливер, открой мне дверцу светской Валгаллы, я вступлю на ноябрьскую землю великой страны нищеты да меркантильных расистских лилипутов, где на главной площади города среди дружной шеренги селекционных кастратов да диковатых женщин без маток, краснощекого хозяина праздника, под бодрый аккомпанемент бандуристов, лихорадит в белогорячном танце сладострастия. Будущее формируется в столкновениях. Тля регресса – не шутки диковатых цыган, но однополый демон рода серых агентов, адский ад сатаны. Ее тлетворная цель — пожрать меня одичавшими ртами моих родителей, бесноватой волчьей пастью животных страстей: спесивое чванство, невежество и тяга к бессмысленной роскоши подтолкнуло их вставить себе золотые зубы. Кандидат в депутаты с соседней улицы доедает свою мать за мандат. Он – агент системного наркотического сна. В его серванте лежат документы, подтверждающие монополию на войну. У войны отсутствует внятное, читаемое будущее, но в ней, своим практическим, предметным, крестьянским умом, паразиты видят «разумное» соотношение цены и качества. К 2012 году пространство IPv4 будет исчерпано полностью. В раю, среди зверей и свидетелей Иеговы, ирреальных размеров деревенская озлобленная женщина подшофе насилует очередного шелудивого пса: гневливого интеллигента в пенсне, ценного знатока тюремного разговорного творчества. Улыбчивый пудель Черненко (старший кум среди скотов, иждивенец да глава блатарей), в обнимку с черепом коммунизма, расправив облезлый хвост, рядовым функционером окопался в филиале загробного мира.

Я не верю, что вне человека существует нечто, способное порождать зло. Я — осколок зла, пища моего рода, живущая среди административных зданий, утопающих в солнце; в грудном отделе дефицита смыслов; в городской гуще гордой безликости, знакомой со стадным инстинктом суммированных нулей; в обществе, в котором не принято гордиться собой, если ты не миллионер с генеральскими погонами.

В городе, в котором я обитаю со своей семьей, я, за редким исключением, никого не знаю. Зачастую те, кому я симпатизирую, с кем работаю и активно общаюсь, живут в самых разных странах: трагическая, но распространенная, сетевая ситуация. Временами я эмпирически убеждаюсь, что совсем не знаю даже тех, кого, казалось бы, знаю. Мы (человечество) знаем много, но не все. Большая часть наших знаний не более чем представление о том, что мы знаем. Мы жонглируем представлениями. Нет никакой принципиальной разницы между теми, кто знаком с работами Лакана, и теми, кто не знаком с работами Лакана¹. Последние пребывают в иллюзии: они верят в то, что действительно знают НЕЧТО. Очевидно одно: невозможно найти правого при условии, что никто не посчитает собственное мнение ошибочным.

Я смотрю в лица и вижу бетонный слепок, набор жалости и разочарований. Закрывая глаза, я слышу ветер в головах агентов регресса, я даже могу разобрать шепот, разбросанный по парковым веткам: они хотят съесть меня беззубыми ртами зловонных стариков! Нет ужаса — только отвращение от происков бесноватых пидоров! Робот, играющий полковника КГБ, играющего роль человека, есть изображение изображения: симулякр симулякра. Интегрированный в сердца роботов (заложников собственных желаний), образ праотца, подобно порошку zuko, окончательно растворился в институтах власти: кабинетах пузатых садистов с ядовитыми глазами. [несколько веков чувство вины определяется властью культурных монополий, базирующихся на причудливой комбинации допущений: неподтвержденных фантазий + фантазий, которые уже подтвердились] Там, где полковник КГБ намного больше, чем полковник КГБ, появляются те, кто богаче церкви. Неспроста обе постхристианские идеологии (капитализм и коммунизм) питаются завистью: она является средством выживания, двигателем экономики².

Я нахожу неприличным тотальное присутствие Бога. Неужели всевидящее око Великого Архитектора с любопытством созерцает акты дефекации? Сама мысль о том, что Господь, подобно подглядывающему Тому, нарушает строгие гигиенические границы, вторгается в интимное пространство каждого – беспринципный акт вопиющего сакрального. Туалет – это не просто бездушный скат, скорее чувственная поэзия Бодлера. У всех приличных людей, у которых мне доводилось бывать в гостях, я непременно обнаруживал целую библиотеку в туалете. Подшивка стареньких Esquire, каталоги IKEA, порой попадался Замятин. Аристократия, избалованная премудростями образования, развлекает свой досуг исключительно интеллектуальным чтением. Лично я не променяю добротный томик умных слов на этикетку освежителя воздуха с правилами пользования (это такая незначительная деталь, что, вспоминая ее, мне становится неловко за свою малодушную привычку открыто сообщать о том, о чем думаю). Тем не менее, все мои самые плодотворные идеи были зачаты в туалете.

Психоаналитическая теория утверждает, что отходы жизнедеятельности города ничем не отличаются от человеческих отходов. Состояние сортиров есть отражение внутренней агрессии общества: социумы, которые не умеют практически справляться с процессом утилизации своих отходов, имеют в своей основе агрессивную природу. Грязные, ароматные туалеты твоего города – источник агрессии, обращённой к сердцам всех, кого ты знаешь: неконтролируемая злоба, циркулирующая на улицах и в семьях; разбитые автобусные остановки; неухоженные и обворованные кладбища; вечная грязь на улицах; покосившиеся дома брошенных 80-летних беззубых бестий; одичавшие и избитые прохожие. И, напротив, в национальных образованиях, которые борются с агрессией (индивидуальной и массовой), общественные WC чисты и удобны. Ценен не здоровый, а выздоравливающий.

1. Жак Лакан был одним из наиболее известных и наиболее влиятельных психоаналитиков нашего века. Каждый год анализу его творчества посвящаются десятки книг и статей. По мнению его учеников, он обновил теорию и практику психоанализа, а по мнению его хулителей, сам он был просто шарлатаном, а его тексты – сплошное словоблудие.
2. Миф о двух секторах экономики, государственном и частном, не выдерживает критики, хотя бы потому, что оба сектора под контролем одного и того же менеджмента, и денацианализируются, как правило, те отрасли, которые приносят наибольшую коммерческую выгоду. Миф о независимой экспертной оценке, даже не принимается всерьез, так как является оксюмороном, вроде бесплатной проститутки.

Современный человек встречается с проблемами, которые могли бы только рассмешить наших предков. Те из вас, кто бывают (по работе) на кладбищах, понимают, что я имею в виду. Среди могил да скрипа костей патриарха тьмы, сквозь бушующий ветер, раздается задорный потусторонний хохот: так смеются истлевшие черепа. В свое золотое время, наши деды, помимо всего прочего, занимались настоящими делами: разбоем, грабежом, насилием. Эти явления были естественным кожным покровом истории. Они не покупали пластинки на amazon, не играли в xbox, не просвещали своего внутреннего обывателя с помощью вики и не серфили на дигитальных волнах. Они поощряли кровавых убийц, делая их отцами городов и сынами республик (на столетия возводя семейные кланы в руководящие чины), украшали венками их лысины и медалями их срамные груди. У жизни был вкус. У жизни был запах. У жизни был цвет.

Человек эпохи перезревшего модерна сталкиваясь со смертельными болезнями, безумием, катастрофами, локальными войнами, уродством и прочими людскими бедствиями, сталкивается с ними на безопасной дистанции: в арт-хаусе, почтовой рассылке, криминальной хронике, новостях, ток-шоу. Все эти несчастья, сопровождающие человеческий род, ушли ныне на периферию мира. Человек с таковыми событиями ознакомлен через искажающий информационный фильтр: потенциальные опасности представлены в форме безжизненной и безопасной последовательности знаков (несчастия вызывают ужас, именно как неконтролируемые события). Тут действует типично жижековская постсовременная логика шоколадного слабительного: мы получаем визуальный экспириенс, эмпирический результат, не испытывая неприятных побочных эффектов. Все выглядит так, как если бы высшим благом сегодня было то, что ничего на самом деле произойти не должно. Мы знаем, что болезнь или катастрофа возможна и даже весьма вероятна, хотя до последнего не верим, что она действительно произойдет.

Наши тела выдрессированы условностями дисциплины, правилами приличий, этическими предписаниями. Наши первичные потребности модифицированы до неузнаваемости, до тех пределов, где «естественность» навсегда утеряла свой смысл и назначение. Наши безответственные ожидания настолько неуемны, что мы пытаемся предвосхитить будущее, хотя заранее известно, что мы не способны ускорить эволюционный процесс, лаская футуристические соски. Весь развлекательный мейнстрим подобен дайвингу: телевизор включают не для того, чтобы думать или прикоснуться к инаковости, а для погружения в состояние наркотического полусна, когда зритель превращается в считывающий элемент с отключенным критическим сознанием. На это работает вся развлекательная индустрия; миллионы умнейших выродков придумывают все новые и новые математические формулы, дабы разбудить не эрегированный рейтинг. Жанровое кино умерщвлено всеобщим доступом к нему. Комбинаты по производству бумажного мусора выпускают то расшифрованные стенограммы телевизионного мыла, дополненные ремарками, то тонны вдохновенной прозы, декламирующей финалистские гипотезы, выискивающей переломные моменты истории. Наши утопичные мечты о «скором настоящем» конвертируют в электронные кошельки адептов «сладкого завтра». Мы питаемся, опорожняемся, спим, работаем со строгостью регламентаций древних времен, а в голове (на знаковых просторах) бушуют апокалиптизмы, сверх-человечество, катаклизмы глобальной истории. То, чего пока нет, и не предвидится в ближайшем будущем. Уставшие от жизни, мы не рискуем, а лишь стремимся к сытому комфорту и безопасности (проявляя некое подобие терпимости друг к другу). Мы живем в закрытых стерильных сообществах, погруженные в глупые повседневные удовольствия, а где-то там, на периферии мира, мусульманские радикалы готовы рискнуть всем ради некоего трансцедентального Дела. Мне, как и многим, трудно представить Дело, ради которого я готов пожертвовать своей жизнью.

Средний человек не сильно изменился внутренне: он утратил необходимость тяготиться своим состоянием и размышлять. Принимая (по умолчанию) иерархическую логику капитала, как свою безальтернативную судьбу, двуногий изучает слова и язык, на котором говорят власть имущие, осмысляет окружающую дискурсивность, проходит преждевременную социализацию всей системой внесемейных институций и их представителей, и, в конечном итоге, мимикрирует под общий хихикающий поток: становится частью неповоротливой бюрократической машины. Опознавая себя через образы, наш внутренний фюрер видит статуарный набор ролей, которые он может сыграть. Благо, медийные рупоры предлагают различные поведенческие модели, как для подчинения, так и для бунта. Этот Другой, который спрятан в нас, играет в сложную игру: мир его дрессирует, выдает награду, «чужой» учится ему нравиться. Чужой, в своем выборе, настолько свободен от всех формальностей, что смысл превращается в насилие. Другой освобожден от всех смыслов, и это становится нормой. В конце концов, систематическое знание (как транслятор смыслов) зачастую использовалось, чтобы эксплуатировать, контролировать и принуждать. Мыслить – либо фарс, либо роскошь.

В этой ситуации примечателен тектонический сдвиг в рамках публичного мышления: если интеллектуал прошлого (всеми возможными способами) дистанцировался от массы, то интеллектуал ироничного настоящего, научившись по книгам основам манипуляции (очередная фикция и спекуляция на слабоумии), хочет быть ей понятен, стремится стать самой массой, обитать в общественной матрице-матке, быть ею поглощен. По сути, это соприсутствие имени со знаками мудрости есть страстная ницшеанская воля к бессодержательному ничто, воля «быть услышанным многими». Интеллектуал плетется в «хвосте», но бежит, поглаживая себя бессмысленной идеей, что «догонит», пусть не сейчас, но вскоре, стоит только поднажать. Эта достижимая, но трудно исполнимая цель, которая занимает весь жизненный цикл постсовременных философов, подменяет собой все «предметные» цели. Подобный союз массы и интеллектуалов возможен при условии, что интеллектуальность – пустота, которая воспроизводит форму, но не несет в себе никакого содержания. Масса (со своими эпонемическими мифами), как известно, – давний и почетный враг рационального мышления. Она не обладает ни предикатом, ни атрибутом, ни референцией, ни качеством, но задает формат дискуссии. Она не имеет социологической реальности: у неё нет ничего общего с каким-либо реальным населением или особой социальной совокупностью. Словом, любая попытка ее квалификации является всего лишь усилием отдать ее в руки социологии. Именно этим определяется то, что здесь невозможен обмен смыслами — они тут же рассеиваются, подобно тому как рассеиваются в пустоте атомы. Масса, лишенная слова, распростерта перед держателями слова, лишенными смысла: восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс, которые не говорят. «Сколько же еще эти скоты будут ссать нам в уши?», – издается из глубин рта, впавшего в коматозную спячку, побитого щетиной мещанина. Произнес и переключил канал: туда, где любая банальность расцветает мощным сорняком.

pee chew by 04_

В условиях современности, философия, как функциональная составляющая работающего сознания и экзистенциальный заказ человечества на рефлексию, чтобы не затеряться в субкультурной безвестности, принимает покорную позу лани, постоянно взаимодействуя с ароматными внутренностями массовой культуры (мысли вслух, публичная философия, публичное мышление, stand up philosophy): дискурсы отлично репрезентируют масскульт, дают ему обоснование «постфактум». Именно поэтому медийная интеллектуальная схоластика так популярна и любима большинством, которое мнит себя элитарным меньшинством. Наш (постоянно ускоряющийся) информационный век настойчиво требует потешить философское самолюбие в окружении бестолковых любителей королевского чизбургера, поэтому интеллектуалы уходят от классических экзерсисов, растворяясь в массовой культуре, т.к. свою основную «экспу» популярности (следовательно, значимости) они получают именно в рамках масскульта (безусловно, этой прикладной сферы не чурались и философы прошлого, но сейчас она заслонила собой фундаментальную теоретическую работу). Человеку эпохи знаков легче оперировать самими знаками, поэтому мыслителей продают под разными марками. К примеру, Фридрих Ницше – короткое, легко запоминающееся имя, яркий и отличительный визуальный образ, высокий индекс цитирования и мощный шлейф вторичных слухов (неудачи в личной жизни, отношения с женщинами, психическое здоровье, etc) – case study + brand blotter.

Если взобраться на Эльбрус, где окопались рты поп-социологов с золотыми коронками, то мы встретим мнение, что виртуализированное пространство якобы создает принципиально новую площадку для мышления. Обтекая, сие соитие они именуют «компенсаторным рефлексом». Компенсаторность – своеобразный миф, который позволяет самостоятельно достраивать настоящую реальность, чтобы получить то, чего на самом деле не хватает каждой особи. Виртуальность, как проститутка, предлагает грубо овладеть ею, но утром, после коитуса, ты разубеждаешься в возможности самой реальности. Другими словами, упраздняется различие между реальностью и ее репрезентацией: эта ситуация приводит к имплозии полюсов, между которыми циркулирует энергия Реального, но Реального, как системы координат, больше нет, оно живет жизнью модели. Как человеческие существа, одновременно функционирующие в реальном и виртуальном пространствах, мы мутируем и вливаемся в поток различных состояний (ощущений, переживаний), превращаясь в безликий ансамбль фрагментов (под руководством Иосифа Кобзона) закольцованных на ленте Мебиуса. Каждый из нас всего лишь крошечный, никому не нужный, осколок зеркала, в котором отражается пессимистическая картина целого мира, управляемого сатанинскими шестеренками. Одни паками сливают фильмы Алехандро Ходоровского; другие проводят жизнь в поисках новых рингтонов и рефератов, чтобы ученая профессура с образовательными программами отъебалась раз и навсегда.

Сам Берия поник бы погонами, узнав, что шансон, кооптировав риторику своих оппонентов, превратился в визитную карточку страны: что серпантиновый мейнстрим, что прокуренный андерграунд – мрачное убожество да морщины. Извечный спор плохого с худшим. Очевидно, больны оба. И только густобровый Брежнев, как кровь бомжа, становился смешнее с возрастом, в то время как марксисты ассистировали хитрости Капитала! Вся проблема в том, что пока конкретно тебя волнует то, что Иван Ургант в очередной раз изверг по поводу новой диеты отверстия похоти, телевизор кричит как младенец и плачет кровью = телеиндустрия и телеаудитория образуют прочную гомеостатическую систему, которую не сможет разрушить ни Маркузе, ни Маклюэн, ни Дебор. Масс-медиа – царство чистейшего, обеленного, структурированного всего: искусства, религии, философии. Технические гаджеты, призванные транслировать бессодержательный гумус, как труба, ведущая в подвал. Все боятся смотреть туда, но засыпают в объятиях электронных зверей. В моей душе окопался rss-поток с покемонами, все бы хорошо, но у меня больше нет души.

Профанация, как умственный феномен, достаточно глобальна, чтобы ее можно было признать значимой категорией и соответственно пустить в многострадальный путь употреблений, ссылок, высказываний. Мир, который с 16 века начал свой скоростной путь к «тело-спасительным» достижениям, пытался реинкарнировать блуждающую во времени «золотую эпоху». Но не получилось, оказалось, что это «драгоценная вещица» капризна в отношении выбора своих обладателей и с давних времен дрейфует в территориальных водах «избранных и достойных». И самые благородные утопии не случались не по причине своей фантасмагоричности, или, исходя из природной зловредности и неисправимости человека, а потому что их время прошло, их единый шанс был упущен. Великий деструктивный пожар революции и массивного обновления был смело потушен мощнейшим и непрекращающимся потоком нейтрального знания.

Бородатый провожатый коммунизма был до колкости прав, что нам – бедняцкому отребью – мешали элементарные вещи: нерешительность вкупе с ложным сознанием (теми чужими идеями, которые заполонили родной разум). Но сейчас его острый взор притупился пред железобетонной стеной, прикрывающей вход в наше нутро живительным, экстраординарным мыслям, тем мыслям, которые способны всколыхнуть нашу плоть, взбодрить нас громадным энергетическим зарядом. Теперь мы подпитываемся от единой батареи, в которой колобродит некое «сверх-нейтральное» вещество. Нейтральность, политкорректность, терпимость – все эти ярчайшие символы постсовременности – не сделали этот мир лучше и добрей, но окончательно заставили обывателей осесть в своих комнатушках и не «рыпаться» в поисках больших благ, интеллектуалов – окопаться в мусоре государственного знания и умереть в ворохе институциональных званий, героям и подвижникам – удариться в словесные авантюры и конформизм. Так, справедливая ненависть трансформируется в подобострастную зависть, познавательная дерзость – в честолюбивый карьеризм, теплота чувств – в экономический эквивалент. На нулевом уровне, где плюс и минус перекрываются, все должно оставаться однородным и не выделяться, поэтому все скверное, отвратительное, «мерзотное» поднимется со дна и будет выставлено на «Божий свет», а некогда святое и величественное смириться с таким неприглядным соседством.

Всеобщий индифферентизм стоит за внешней вывеской нейтральности, беспристрастного описания, объективного анализа. Но сегодняшнее равнодушие связано не с обыкновенным ассоциативным рядом: окоченением чувств, эллинской невозмутимостью, нарочитой бесстрастностью. Модифицированный индифферентизм, наоборот, многим интересуется, несчастьям сопереживает, по прошлому ностальгирует, за слабого заступается, но происходит это действо настолько кратковременно, поверхностно, как бы мимоходом, что здесь ощущается скорее не моральная поддержка, а некая извращенная форма издевательства, попытка набить себе очков опыта за счет чужого события. Разве новостной жанр с его искусственно специфическим разнообразием, совмещающим все оттенки цветов жизни в однородную медиа форматную серость, не является ли конкретно-историческим символом чистейшего равнодушия эпохи? Разве не постсовременные мифологемы с их бесконечными мирами транслируют нам с коммуникационных панелей первертивные служители цивилизационного «тетрарха»? Дело же в неосмысленном морализаторстве, а в том, что знакомая нам традиционная этика, существенна поколебленная еще во времена модерна, сейчас была с головой погружено в медийное пространство. Этическое сознание осело на языках болтливых профессионалов, корыстолюбцев, выродков и армады их непосвященных прислужников, механически рецитирующих заскорузлые банальности учителей. Медиа существует на подпорках собственных правил и принципов, которые чудовищно несообразны с ушедшими ценностями, как бы ни старались немногочисленные ретро-носители последних держать их в форме и сохранять их жизнедеятельность. «Криптодемократические» ценности популярности, рейтинга, индекса узнаваемости, статистического доминирование плотным редутом заслонили проход в постсовременность архаике, мифологемам, традициям.

Пропуск выдается всем, кто прошел незавидную инициацию вводящую в рынок, лубок, стилизацию, вторичную игру образов. Будьте добры склонить главу перед уставом завоеванных территорий, Вы, представители «недавнего», отошедшей старины! Откажитесь от былых амбиций, поумерьте пыл своих адептов, взгляните в лик серой действительности. Ведите себя смирно, и вам будет дана возможность править небольшим народом, локальной территорий, частичным знанием, но даже и не помышляйте о глобальном, универсальном, всеобщим, ибо и эти славные сферы стали предметом мыслительных излияний субкультур. Именно субкультур, – религиозных, философских, мифологических, психологических – «рационально» посчитавших, что в области предельных абстракций им нет равных, но забывших разъяснить сию «истину» остальным. Да, все постсовременное одеяло соткано из «лапиков» подобных субкультур, тех, чьи интересы заключены в крошечных компонентах действительности и не более. Чья компетенция сфокусирована на явлении с наименованием из сотни другой уточняющих компонентов-дополнений. Например, я – специалист в области «психологии взаимоотношений детей допубертатного возраста рабочих районов городов средней полосы РФ…», а в других сферах – типичный профан с парочкой «банальнейших и общеупотребимых!!!» заученных фраз на любой тематический вопрос. И подобных «профессионалов» – большинство. Поэтому постсовременная компетенция вылилась в господство узколобых специалистов с глубоко мещанскими мнениями и воспоминаниями за душой.

Единственно волнительная проблема в сфере «духовного» на текущий момент: как остаться самобытной, оригинальной персоной в эпоху самоперекрывающих повторений, рецитаций? Естественно, успокаивающее самовнушение здесь не помощник. С одной стороны, внешне человеку представилась возможность быть поистине индивидуальным, проявить свое чувство вкуса в плоскости культуры и стать автономным соучастником творческого делания. Но с другой – людям, оказывается, предъявили весьма скудный «суповой набор» идей для приготовления шедевра, оставили блуждать по нескольким произвольным участкам разрастающегося громадного лабиринта. Хоть мы и можем одновременно присутствовать во многих локациях этого «строения», к сожалению, наши способности по его покорению не приложимы, не состоятельны. Мы обречены слоняться в первых попавшихся местностях, размышлять на случайно выбранные темы. Но это еще не беда.

Взгляните на собственный фиктивный удел: ваша жизнь насыщенна и разнородна, Вы везде успеваете, ознакомившись с ведущими продуктами медиа-индустрии и параллельно обсудив десятки текущих событий, и Вас овивают приятные ощущения личностной уникальности и самобытности. Всплывает, воплощенная в сегодня, утопичная надежда об античной автаркии или актуализации. Понять механизм обретения индивидуальной единичности через детальное проникновение в массовую культуру трудно и даже невозможно, но работает он отменно. Парадокс явный: постсовременное поколение отождествляет себя с культурными производными заводского, конвейерного происхождения (неважно, с выходной мощностью 10 или 10 миллионов экземпляров, все равно это постиндустриальные продукты, совокупности знакомых компонентов). Идентификация классического «я» редуцируется к изучению информационного реестра, детализированной анкеты из хобби и интересов. «Ты» – это то, каким образом услаждаешь себя знанием, как используешь свое до-смертное время с позиций «качественных» развлечений, претенциозных и легковесных.

Внимательней присмотритесь к другим людям, и в них отразится ваша плоть, ваша самобытность. Обыватель склоняется к получению наслаждений, но не готов ради них жертвовать социальностью и безопасностью, поэтому он черпает сладостные ощущения из источников общедоступных и одобренных, не требующих переведения гигантских затрат и отдачи максимальных усилий. Поэтому, как ни прискорбно, многие из нас имеют дело с серийными вещами (идеями), растиражированными, клишированными (в конце концов, моделей хватает просто-напросто не всем, а, по правде говоря, единицам), но не один из разносчиков и поедателей «развлекающего знания толпы» не признает себя овеществленным и омассовленным клоном, питающимся фабричной информацией. Все акцентируют внимание на непохожести, индивидуальности, интимности собственного мнения, образа жизни, набора предпочтений. Уважения требует любое мнение, каждая фраза, произнесенная пусть в биллионный раз, хотя разве это не скрытое потакание человеческой лени и конформизму (вечным спутникам людской жестокости), делающей невозможным существование по-настоящему собственных суждений. Получается, что глубинное, прочувственное слово обывателя оборачивается калькой с шибко затасканной мудрости или, что хуже, воспроизведением пропагандистских идеологем и образов, целенаправленно пущенных в народное обращение. Так мы абсурдистски оказываемся в бытовых беседах и мыслях ретрансляторами чужих сознаний, бесплодными агитаторами «бытийной рекламной акции» без зарплаты и стажа. Так, марионеточное большинство, телесно к тому не вынуждаемое, ведет многопоточный диалог со слов хозяина, разыскать коего сложновато, да и практически невозможно. Мы расправляем перья, хохлимся друг перед другом, фактически отдавая честь неизвестным призракам прошлого, к которым и восходит то или иное воззрение. (TV ток-шоу интуитивно уразумели, что соседское обсуждение новостей «на злобу дня» будет чудовищно рейтинговым в случае выполнения одного-единственного условия: выразителями житейских банальностей обязаны быть люди узнаваемые, «звезды».)

По сути, коммуникация, как социализированная передача информации (в первичном значении), переросла в способ «покрасоваться», в монологичное утверждение своего частного мнения, собственной неповторяемой уникальности. «Я слушаю альтернативу, читаю постмодерн, смотрю арт-хаус, созерцаю авангард, и Вы – не чета мне», или «Люблю все массовое и популярное, оно мне нравиться, но я – не запрограммированное животное, а человек, уважайте меня». Суть в том, что с древних времен в человеке мало чего изменилось и он, по-прежнему ощущая себя конкретной особью, неистово борется за право на жизнь. Только этот отбор несколько видоизменился, и к классической категории «естественности» можно смело прибавлять «искусственность». Люди, высиживающие сутками в Сети, развлекаясь, бранясь, образовываясь, «экзистируя» там, лишь подтверждают тот факт, что мы не изменились, но «аутично» перескочили в иную плоскость, замкнулись в пределах короткой цепи «монитор – глаза – мозг».

Charlie Hebdo (french satirical left-wing and anarchy magazine, successor of Hara-Kiri, created in 1960): «Молчаливое большинство плюёт на всё — ему лишь бы только залезть вечером в свои домашние тапочки… И пусть тебя не вводит в заблуждение то, что оно не открывает рта, — в конечном счёте, это оно, молчаливое большинство, устанавливает законы. Оно правильно живёт: как следует жрёт, работает столько, сколько надо. От своих руководителей оно требует надлежащей отеческой заботы и соответствующих гарантий безопасности, а также удовлетворения потребности в небольшой, а потому и неопасной, дозе каждодневных иллюзий».

(_._)
assfucker

В около интеллектуальной среде принято считать, что основная (непривилегированная) часть населения, проще говоря, массы находятся под постоянным, непрекращающимся влиянием средств массовой информации — на этом базисе построено огромное количество идеологем: от контркультуры до левых с правыми. Апологеты бунтарского духа объясняют сложившееся положение эффективностью атаки знаков на людей, являющихся объектом пропаганды\рекламы\развлечения, но при таком (упрощённом) понимании процесса коммуникации упускается из виду, что масса — медиум гораздо более мощный, чем все средства массовой информации, вместе взятые. Внимающая публика всеми способами избегает подчинённого положения. Следовательно, не СМИ подчиняет массу, а она захватывает и поглощает СМИ. Не спроста такие сервисы, как В Клоаке имеют такую бешеную, я бы сказал, нездоровую популярность. Социальные сети – экзотический материк гипнотического транса, срез массового бессознательного. Как подметил (философ-евразиец) дядя Саша Дугин, пользователь не просто растворяется в мире анкет, но превращает свою нелепую, пустую жизнь в яркую вереницу новостей, обновлений и новых фотографий. Повседневное, будничное существование людей, уход масс в область частной жизни — непосредственный вызов политическому. Роли меняются: полюсом силы оказывается уже не политическая дискурсивность, с ее абстрактной событийностью, а как раз обыденная, текущая жизнь. Серость в зените славы.

selia spaulding & captain spaulding by 04_

Как известно, уровень социализации измеряется не столько степенью развитости институциональных связей, сколько количеством циркулирующей информации. Принято считать, что вводя в массы информационные инъекции, их структурируют, будто с помощью информационных посланий высвобождается (заключённая в них) энергия социального протеста. Чушь! На самом же деле всё складывается прямо противоположным образом. Бесконечные морализаторские призывы к информированию, диктуются исключительно логикой производства здравомыслия: гарантировать массам высокую степень осведомлённости, обеспечить им полноценную социализацию, повысить их культурный уровень, etc. В этих призывах, однако, нет никакого толка — рациональная коммуникация и массы несовместимы. Существуют одна-единственная динамика — динамика массы и одновременно средств массовой информации. Mass(age) is message, как писал Жан Бодрийяр. Чем больше они слушают, тем меньше понимают. Информация исчезает, не успев осесть пылью в головах многочисленной аудитории, каким бы революционным ни было её содержание (политическим, философским, культурным), но вместо того, чтобы качественно трансформировать массу в энергию, информация осуществляет дальнейшее производство массы. Очевидно, что информация призвана передавать смысл, удерживая массы в смысловом поле, но им не нужен смысл, они жаждут, по старинке, «хлеба и зрелищ». Массы принимают абсолютно все и абсолютно все делают зрелищным, удобоваримым продуктом для поверхностного созерцания плоского экрана; им не требуется смысловой код; они не испытывают дефицит смыслов; они не нуждаются ни в рациональном сознании, ни во фрейдовском бессознательном; они не сопротивляются — они обрекают все на соскальзывание в сферу тотального бессмыслия. Масса не излучает, а поглощает все обращённые к ней призывы, и от них ничего не остается. На все поставленные перед ней вопросы она отвечает совершенно одинаково. Призыв к массам, в сущности, ВСЕГДА остаётся без ответа. Она с безразличием пропускает сквозь себя ВСЕ воздействия и ВСЮ информацию. Убедить ее в необходимости серьёзного подхода к содержанию не удается никакими усилиями. Массам вручают послания, а они интересуются лишь знаковостью, на что не раз указывал Герберт Маркузе, массы ослеплены игрой символов, они воспринимают всё, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным. Не приемлют массы лишь диалектику смысла, и нет серьезных оснований бить себя в грудь и утверждать, что кто-то сознательно вводит их в заблуждение. Для производителей смысла такое предположение, конечно, удобно — предоставленные сами себе, массы якобы все же стремятся к естественному свету разума. В действительности, все обстоит как раз наоборот: именно будучи «свободными», они сознательно отказываются от смысла и жаждут зрелищ, вопреки диктату здравомыслия. Они чувствуют, что за гегемонией умных формул скрывается ужасающий террор схематизации, и, насколько могут, сопротивляются ему, переводя все артикулированные дискурсы в плоскость иррационального, туда, где знаки смыслом уже не обладают. Они суть и могущество инерции, власть серого кардинала нейтральности.

Со смыслом дело обстоит, в сущности, так же, как и с товаром. Долгое время капитал заботился только о производстве — с потреблением затруднений не возникало. Сегодня приходится думать о потреблении, а значит, производить не только товары, но и самих потребителей, производить сам спрос. И это второе производство неизмеримо дороже первого. Та же ситуация и с кинематографом, который создавался как агент рационального, документального, содержательного, социального, но быстро сместился в сферу воображаемого: психоанализ извлекает сны, кинематограф их демонстрирует. К слову, стоит задуматься: глупеет ли зритель, поглощая массовое \ легковесное pop-corn movie, пропагандирующее трехмерное вовлечение в банальный сюжет, или же зритель, созерцающий его, всегда был приверженцем вездесущей бессодержательности? Я уверен, что сами кинематографисты заинтересованы в том, чтобы преувеличивать пропагандистскую эффективность кино. Поэтому, когда я слышу: «не нужно снимать фильмов с насилием, а нужно снимать доброе и духовное кино», то я подозреваю, что речь идет, главным образом, о борьбе за ресурсы. Кино, как мне кажется, не имеет прямого идеологического воздействия на зрителя, но оно — и это немаловажно — способно предъявлять зрителю влиятельные образы и модели социального поведения. Но и не стоит забывать золотое правило индустрии развлечений: зрителя унижать нельзя, НИКОГДА! Зритель – чуткий индикатор; индикатор чувствует себя неуютно от того, что он не умен и не читает умных книжек. Аналогичная ситуация и с техникой, наукой и знанием: они обречены на существование в качестве магических практик, транслируемых 24 часа в сутки по discovery, и предназначенных для потребления зрелищ.

Но точно также и власть, в течение долгого времени, довольствовалась лишь тем, что производила смысл (идеологический); спрос развивался сам — он вбирал в себя предложение и ожидал нового. Смысла недоставало, и революционерам приходилось приносить себя в жертву наращиванию его производства. Сейчас дело обстоит иначе: смысл повсюду, его производят всё больше и больше, и недостаёт уже спроса на него. Без спроса, без восприимчивости, рождающей минимальную причастность, власть оказывается не более чем эффектом пространственной перспективы.

Продолжительное время казалось, что апатия масс должна искренне приветствоваться властью, этим фантомом праотца, растворившимся в Законах. У власти же сложилось ложное убеждение, что чем пассивнее массы, тем эффективнее можно ими управлять. Однако сегодня последствия этой стратегии оборачиваются против самой власти: безразличие масс, которое она активно поддерживала, предвещает её крах. Отсюда радикальная трансформация её стратегических установок: вместо поощрения пассивности — подталкивание к участию в управлении, вместо одобрения молчания — призывы высказываться. Обратите внимание на характерную предвыборную истерию: от масс требуют, чтобы они подали свой голос; им навязывают избирательные кампании и вовлекают во всевозможные акции; журналисты призывают шуметь в блогах, свободно выражать мнения, высказываться в пустоту, контролировать действующее руководство. Призрак большинства обязан заговорить, но у молчаливого большинства не бывает представителей, способных говорить, выступать рупором идей, — репрезентация расплачивается за свое прошлое господство. Погруженные в свое молчание, массы больше не являются субъектом истории; массы — не инстанция, на которую можно было бы ссылаться, как когда-то на класс или народ. К тому же, это не привычное молчание, которое не говорит; нет, это молчание, которое накладывает запрет на то, чтобы о нём говорили от его имени. Оно, стало быть, является отнюдь не формой отстранённости, а совершеннейшим по своему характеру оружием.

Молчание массы подобно молчанию животных, более того, оно (молчание) ничем не отличается от последнего. Такое молчание невыносимо. Бесполезно подвергать массу интенсивному допросу — она не знает, где истина (на стороне левых или на стороне правых); она не ориентирована на освободительную революцию, она не ориентирована на подавление. Непрерывное воздействие, которое на неё обрушивается, тот невероятный натиск информации, который она вынуждена выдерживать, равносильны испытаниям, выпадающим на долю подопытных животных в лабораториях.

Может, пришло время задуматься над тем странным обстоятельством, что после многочисленных революций, двухсотлетнего обучения масс, несмотря на былую активность газет, партий, интеллигенции (словом, всех сил, призванных воспитать и мобилизовать население), всего несколько сотен человек готовы к активным действиям, тогда как миллионы остаются пассивными? Вполне открыто, без колебаний, заявляющие, что бесплатное порно в интернете, футбольный матч и пиво важнее общечеловеческой драмы. Массы, вот-вот, да и окончательно откажутся от концепции реальности, удалив ее в корзину. Образы реальнее. Реальность могла бы быть, но ее уже нет. Мы наблюдаем переход от мира, который есть, к миру, который может быть. В любом случае, миф дороже, а действительность – ну ее, она там, в криминальной хронике.

Любопытно, что этот и подобные факты никогда не настораживали аналитиков — эти факты, наоборот, воспринимаются ими как подтверждение устоявшегося мнения, будто власть всемогуща в манипулировании массами, а массы (под её воздействием) находятся в состоянии летаргического сна. Нет никакого тайного правительства, конспирологию придумали авторы x-flies, власть ничем и никем не манипулирует, массы не сбиты с толку и не введены в заблуждение. Агенты власти слишком уж торопятся возложить долю вины (за чудовищную обработку масс) на футбол и пивных викингов, а часть ответственности (за это дьявольское дело) взять на себя, чтобы, опять-таки, не расставаться с иллюзией своего величия и силы. Безразличие — врожденная сущность масс, их единственная практика, и говорить о какой-либо другой (подлинной) сущности, оплакивать то, что массами якобы было утрачено в результате зомбирования, смешно и бессмысленно.

Массы не ориентированы на высшие цели. Любое революционное упование на социальные изменения, как оставались, так и остаются утопичной надеждой-мечтой, исключительно по одной причине: массы самыми непостижимыми способами уклоняются от идеалов. Наивны те, кто до сих пор мечтает о перераспределении богатств. Предположим, что теперь между индивидами распределили все, находящееся в распоряжении общества, свободное богатство. И что? Если бы это случилось, они бы в нем утонули, захлебнувшись волной позолоченных монет, да и все. Разумнее всего — вслед за призраком дедушки Фрейда, — этот (не поддающийся анализу) слой разлагающихся остатков смысла рассматривать в качестве ничем не обусловленной данности, из которой просто необходимо исходить.

В сущности же мы (каждый из нас) образуем самую настоящую массу, мыслящую апокалиптическими нарративами, находящуюся в состоянии неконтролируемого страха и смутной тревоги, по эту или по ту сторону здравомыслия.

Что нам может предложить постфилософия сегодня? Груду архаичной диалектики, несколько second hand концептов и затертых силлогизмов, которые эволюционно интегрировались в водную гладь языка? Неочевидные трактовки очевидных событий медийного порядка в рамках stand-up philosophy assjob show, задача которого – GAG for Super Size BBW? Нет! Ядро постфилософии заключено в том, что никакого ядра нет. Интеллектуальные трендсеттеры принялись с рвением штурмовать величественный бастион знания, – им плевать на культуру, им индифферентно прошлое, борьба за свободу личности и голодающие дети Конго. Они высказываются против прочных основ, против универсальности, против базиса, против человека, но не против объективной реальности, как многие, почему-то, думают. Не против канонов, стереотипов, паттернов социального поведения, как это делает разнообразнейшая плеяда субкультурных бунтарей.

from charles burns ‘black hole’

Люди проповедуют антиосновность по самым разным причинам. Ее могут использовать для нападок на гуманизм. Постулируется, что у человека отсутствует неизменная опора на уровне разума, сознания и даже биологии. Она же может применяться для реформирования гуманизма: нам не понадобится перспективное зрение для оправдания позиции, что мужчина и женщина могут решить свои проблемы без обращения к чему бы то ни было вне самих себя.

Антиосновность может использоваться для объяснения того, как оправдывается вера в джизаса («Христианская вера выражена словами Нового Завета и не нуждается в закреплении посредством логических построений») и поддерживать выступления против веры в иудейско-христианского Бога («Бог мертв!«). Каждый, кто читал Ницше, знает, что усатый мачо редко упускал возможность ударить в промежность такому монстру, как христианство. Побеги его уникального наследия – musthave для каждого: для всех и никого!

Если отвлечься от очаровательного фонтана современных дискуссий, можно заметить, что радикальный (показывающий зубы) скептицизм в отношении незыблемых основ — совершенно не новая тема в динамичной истории развития западной философской мысли. Она известна с пыльных времен (Древняя Греция) и пользуется сегодня гораздо большей поддержкой философов всех направлений, чем фундаментализм (по крайней мере, бородатый, классический фундаментализм).

Одновременно, тотальное отрицание основ вызывает неожиданно острую реакцию со стороны критиков. Выступления против базиса, фундамента, первооснов, как говорят эти дряхлеющие консерваторы со своих политических высот, подрывают саму возможность обретения какого-либо прочного знания, истины, гражданских ценностей и правил морально приемлемого поведения (западная траектория мышления)/нравственности (наследие русской философской школы богословия). Более того, антиосновность компрометирует собственную внятность, поскольку предлагает себя как всеобщую истину, применимую ко всем другим теориям (в то время, как монополия на истину отменена, универсальная истина – насилие), и при этом отрицает возможность существования основополагающей истины. Как мы знаем, абсолютной истины не существует, как не существует подлинной гарантии точности наших знаний. Что же, в таком случае, существует? Существует миф о красивой, но недостижимой, истине. Он (миф) продолжительное время паразитировал на важной экзистенциальной потребности части человечества (части, нуждающейся в рефлексии). Этот миф, время от времени, всплывает, становится крайне актуальным, особенно в те периоды, когда в обществе намечается массовый запрос на рефлексию, но мы не должны забывать, что вся эта яркая игра в поиск Высшего – фикция. За рамками добра и зла остались человекообразные «местно чтимые» босые реднеки и прочие жители дальнобойных трейлеров, но это не значит, что к ним нет претензий. Если они не в состояние самостоятельно рефлексировать, то найдутся те, кто осуществит рефлексию за них (есть люди поумнее, чем ты и я, не так ли?). Отныне степень рефлексии не важна, даже если мы не можем сами ее осуществить.

С историческими истинами мы обращаемся так же, как и с научными. Взять, к примеру, такой исторический факт, как холокост. Мы верим в истинность этого события потому, что у нас есть тому неоспоримые доказательства, свидетельства, воспоминания, хроники, документы, и, что вполне естественно, возможны различные толкования, вариации и модификации данного факта. Холокост для нас — заурядная научная истина, а не абсолютная. Кто ответит страждущим, как нужно действовать, чтобы допустить\не допустить Холокост 2.0? Модный дискуссионный тренд нескольких прошедших десятилетий, надо сказать. Каждый придурок считал своим долгом высказаться на эту тему, бросить свои 5 копеек в кипящий котел мировой постистории.

Вполне взвешенные аргументы против абсолютных отправных точек нашего знания о мире можно обнаружить в самых дальних глубинах истории. Согласно деду Платону, протагорейцы считали человека мерой всех вещей: все соотносится с человеком, и сам человек обусловлен окружающим миром, а потому не существует некоего надчеловеческого (внеконтекстного) способа выяснения истины.

В эпоху модерна антифундаменталисты, те, кто вызрел на ниве европейской литературы и философской традиции, обращали свои ясные, незамутненные рекламой imax, взоры к великому, но несчастному, Фридриху Ницше, как к первому и наиболее авторитетному защитнику их общей позиции. В свою «Веселую науку» швейцарский философ включил яркую сцену с сумасшедшим. Ницше рассказывает, как этот странный персонаж зажег утром фонарь и побежал на рынок с криком: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!» Горожане были изумлены, издевались над ним, но сумасшедший был совершенно серьезен. Абсурд, как ни крути, – явление в высшей степени серьезное, в какую текстуальную форму его не облекай! Наш юродивый герой отвечал горожанам, что Бога не найти, потому что мы убили его. Бог мертв. Глупые лица, непонимание, недоумение горожан указывает лишь на то, что заявление сумасшедшего (опередило время) прозвучало слишком рано. Он понимает, что пройдет немало времени, прежде чем этот факт будет окончательно осмыслен и инсталлирован в общественное сознание.

Что же именно означают слова «Бог мертв», не ясно. Сами по себе они едва ли способны вызвать резонанс, эпатировать, устроить скандал. В конце концов, христиане же верят, что сын Божий, джизас крайст, второе лицо Святой Троицы, стал человеком, роботом из крови и мяса, явился, подобно герою Арнольда Шварценеггера, T-800 с небес, а затем мучительно умер, истекая кровью, за их скотское поведение и многочисленные грехи на кресте. К слову, я уже давно настаиваю на крайней необходимости распять действующего Папу Римского за грехи его нерадивых подчиненных (любителей маленьких мальчиков-хористов) и педо- и эфебофилов всея планеты! Но не будем отвлекаться, нам необходимо выяснить смысл утверждения о смерти Бога. Не является ли оно всего лишь ярким свидетельством атеизма Ницше, его криком отчаяния оттого, что Бога, увы, нет? Если так, то это довольно странный, не ортодоксальный, тип атеизма — атеизм, который признает существование Бога (в прошлом) и его исчезновение (в настоящем) по причине отсутствия у нас живого интереса к нему. А может быть, «Бог мертв» — афористичная форма выражения той мысли, что истинная вера в Библию (в эпоху модерна) угасла и что, хотя люди продолжают ходить в церковь, исполняя рутинные обычаи, повинуясь архаике и традиции, но живут они так, словно трансцендентный мир больше не имеет над ними власти?

Формула «Бог мертв» — не дерзкое утверждение зарвавшегося наглеца о конце существования бессмертного Бога, а более мягкое, но не менее радикальное по содержательному наполнению, заявление о том, что христианская мораль дискредитировала себя, стала лицемерной и что сами христиане, превратившись в героев шоу Уолли Спаркса, ведут себя так, словно Бога нет. А с другой стороны, быть может, данная формула вообще имеет слабое отношение — или вовсе не имеет отношения — к религиозной вере и эллиптически выражает мысль об отсутствии абсолютной основы, на которую мы могли бы опираться в своем стремлении к истине?

Если что-то и можно утверждать с уверенностью, так это то, что Ницше считал христианство – частью долгой исторической последовательности, начиная с Платона и заканчивая его собственным литературным творением, пламенным пророком Заратустрой, которого не следует причислять ни к христианам, ни к иудеям.

Подводя черту, скажу, что, по моему мнению, Ницше отрицает абсолютное бытие, не делая частных заявлений о том, что Бог не существует. Чего не существует на самом деле, так это великого универсального фундамента, поддерживающего хрупкое здание нашего знания о мире, о реальности и Реальном, и любой архаичный философ — будь то Шеллинг или Гегель, — которому с помощью искусной аргументации якобы удалось нащупать такой фундамент, без сомнения, серьезно ошибается, вводя в заблуждение и великий грех почитателей его (Гегеля) мысли.

Бог, действительно, почил, протянул ноги. В этом не стоит сомневаться. Он не воскреснет, пока такие хилл-биллис, как Терри Джонс, американский пастор-тролль, и его немногочисленная паства реднеков, наследуя примеры пещерного прошлого (подобно Гитлеру и его команде), пестуют мысли о великом костре Корана. Церковь – всего лишь пыль и камни. Браво, Русь! Браво, Кай Метов!

Мне до сих пор представляется крайне удивительным тот факт, что результат моих размышлений, зафиксированный в буквах, частный акт мысли, распыленный в сети, представляет интерес для виртуальной аудитории. Что довольно необычно, ведь то, чем я занимаюсь, лаконично сформулировал еще Альфред Хичкок в «Rope»: «Мелкий шрифт, большие слова, маленькие продажи». К тому же, я не умею писать, вернее, я ужасно пишу. Это невероятная мука – текстографировать, рождать нарративы, облекать свои мысли в слова, конспектировать все свои внутренние реакции, складывать предложения из кирпичиков, но еще неприятнее – читать то, что минуту назад настучали мои пальцы. Скорее всего, именно поэтому (в реальной плоскости) я не умею рассказывать истории. Порой мне кажется, что рассказать кому-то о своих умозаключениях, словно умалить их значение (пытаться подобрать для образов слова – лишь заставлять их блекнуть), слова заслонили бы живую реальность воспоминаний. Я, словно герой lost highway, очень часто сохраняю молчание, оставаясь верен своей памяти. Чтобы размышлять вслух, я вынужден выбирать слова, ведь язык, как совокупность, не может высказаться за меня. Я не отвечаю за язык, но отвечаю за порядок слов, который использую.

Очень часто на formspring меня спрашивают о том, что «увлекает меня с головой». Максимум моих симпатий вызывают такие явления, как философская некрофилия, Ghetto Public School, Body Builders Pet Play, бессонница всего мира, симптом Тэкса Эйвери, или контркультурные осьминоги, живущие с ощущением свободного выбора, и, разумеется, считающие себя подлинными CFMN-нонконформистами. Это они, которые «АХ, ЛАРРИ КЛАРК, ЛАРРИ КЛАРК!», вместо «ларри кларк». Но подлинной страстью был и остается ЯЗЫК (страж, охраняющий и конструирующий реальность). Наша жизнь пронизана языком. Об этом я и хотел бы поговорить.

Каким образом мы выражаем свои мысли и знания? Безусловно, с помощью языка. В каждом слове, каждой фразе и даже способе построения предложений заложены возможности появления двусмысленностей, искажающих значение. Язык избегает ясности и точности. У каждого слова есть свое значение или несколько значений. Но, с каждым словом, связывается также неограниченное количество более или менее скрытых коннотаций. Среди них — игра слов, аллюзии на другие смыслы, внутреннее сходство, возможность разных толкований, расходящиеся значения корней, двусмысленности, etc. В устной декларативной речи, как и в строгом письменном языке, нередко бывает и намеренное изобретение двусмысленностей. Читатель же вправе привносить свое собственное толкование, отношение, намерение. Слова, по своей сути и без того неоднозначные, превращаются в предмет читательской интерпретации (но об этом чуть позже). В традиционных (премодернистских) обществах считалось, что с появлением языка возникла ложь. Слово воспринималось, как первое искажение истины.

Коммуникация по-прежнему остается главной целью существования языка, вне зависимости от точности передаваемых смыслов. Литература, как вид искусства, постоянно играет на языковой неоднозначности и языком, но даже в этом случае дело редко доходит до абсолютной бессмыслицы. Сила воздействия практик дадаизма и сюрреализма как раз и возникает из нарушения привычных смыслов слов, вызывания новых ассоциаций. Будь это не так, любой (лишенный смысла) текст обладал бы аналогичным эффектом.

Попытка придать тексту смысл просто-напросто уничтожает все другие смыслы, которые тоже имеют право на существование, а также препятствует созданию будущих интерпретаций. Любое существующее значение, которое мы стараемся навязать тексту, будет всего лишь иллюзией, попыткой вызвать «присутствие» некоего абсолютного значения, абсолютной истины. Абсолютная же истина, как известно, — это заблуждение. Или, говоря словами Дерриды: «Каждый раз письмо является исчезновением, откатом, стиранием, отступлением, сжатием, поглощением».

Жак Деррида, алжирский еврей, папа поструктурализма, назвал свой вид аргументирования (или, если хотите, философский подход) деконструкцией. В принципе, это более или менее точное описание того, что он делает: демонтирует монополию на власть монументальности текста, и, вследствие чего, взамен одного текстуального значения появляется карнавальное множество. В конце концов, Деррида приходит к мысли, что его детище (деконструктивизм) — это, на самом деле, ничто иное как более радикальная форма марксизма. Неплохо, правда?! Какой же практический смысл имеет анализ Дерриды? Деррида демонстрирует нам, что любой текст содержит большое число конвенциональных элементов и собственных кодов. Он показывает не то, что означает текст, а каким образом текст приобретает значение. Другими словами, упрощает текст.

Деррида не был первым, кто указал на элемент неоднозначности в языке — большое дело, поэты (давайте честно, даже звучит мерзко – поэт!), камердинеры морали знали об этом с момента возникновения литературы. К слову, мнение, высказанное однажды Хайдеггером, о том, что только поэты настроены на проявление божественного – на мой взгляд, не более чем сопливая романтизация ремесла тех, кто не способен говорить прямо. Поэт – жалкий трус, прячущийся за стену эвфемистических намеков. Все поэты, за исключением Рембо, Бодлера, Элюара, и еще нескольких, уроды!

Надо заметить, что теория Дерриды обрела поклонников среди представителей литературоведения и философии, представители естественных наук посчитали все это полной чепухой и тривиальной бессмыслицей. В выигрыше остались литературные критики: применение деконструкции позволяло вычленять в тексте разнообразные аллюзии и значения, которые образуют отдельные подтексты в произведении. Критики получали новые возможности поиска и выявления скрытых намерений, метафизических предпосылок и косвенных многозначностей, что значительно отражалось на их кармане.

Надо отдельно отметить, что в постструктурализме всякое знание полагается текстуальным, имеющим релятивистскую интерпретацию текста. Следовательно, психоанализ, философия, антропология и прочие заслуженные бойцы пенсионного возраста имеют дело не столько с концепциями, сколько с различным употреблением слов. Для Фуко это означало существование эпистем, или парадигм знания, в которые инвестировалась власть. Эпистема — характерная для каждой эпохи операционная система мышления, которая направляет образ мыслей людей этой эпохи, задавая, соответственно, объекты, а главное – темы мышления, исключая возможность мышления в определенных направлениях. Ранее, много-много часов назад, считалось, что мир состоит из комбинации первоэлементов: земли, воды, воздуха и огня,— поэтому невозможно было даже представить себе существование неких теоретических объектов, вроде атомов, бактерий, ДНК. Со сменой эпох — например, при переходе от традиции к модерну или от модерна к постмодерну, — устанавливалась совершенно иная, новая по содержанию, эпистема знания.

Ролан Барт, хитрый плут и признанный специалист в области семиологии (науке, изучающей текст на предмет поиска значений «второго порядка»), разошелся во мнениях с отцом постструктуралистов. Барт утверждал, что читатель, пытающийся обнаружить в тексте (заложенные автором) смыслы, – безнадежно наивный агнец, ведь настоящее значение текста необходимо искать путем анализа структуры взаимосвязанных знаков, скрывающихся в подтексте. При этом, Барт, подобно его предшественникам и современникам, не ограничивался философскими и литературными текстами, и смело распространил свой аналитический метод на такие (мало связанные между собой) продукты человеческой деятельности, как архитектура, мода, и даже спортивная борьба (TAP = triple anal penetration or DAP = double anal penetration or DAP+O = double anal penetration + oral, блядь, да кто знает, что на уме у этих борцов!?)

Этот метод текстуального анализа привел Барта к его самому громкому (за всю его карьеру) заявлению о «смерти автора», которое подхватили все практикующие постмодернисты. Если совсем коротко: что бы там себе ни говорил автор, это не имеет никакого значения. Автор, всего-навсего, продукт своего класса, культурная конструкция социально детерминированных надежд и аппетитов. Следуя подобной логике, кто возразит против того, что любой буржуазный роман – это идеология, разлитая по страницам?

От теории к практике: в литературной плоскости есть свои чародеи-беллетристы. Джеймс Джойс, мастер языкового фокуса, ярчайшая звезда на текстуальном небе, но совсем в обратном Дерриде смысле. Играя с языком, Джойс остается читаемым и понятным, открывает новые стороны значения у описываемой реальности (при этом и исходные значения, и сами объекты описания сохраняются) и никакой анти-философской идеологии (в отличие от алжирского еврея) не пропагандирует. Также Гегель, и Жене на свой лад не хуже того же Дерриды издеваются над чувствами и ожиданиями простого читателя. Гегелю, с его предложениями величиной со страницу, набитыми бескомпромиссным метафизическим слэнгом, спокойно можно присвоить звание де Сада от философии.

Питер Леннон: «Деконструкция — это теория, которая служит лучшим
прикрытием для многословной бессмыслицы».

Намерение рассматривать текст\фильм под статичным, единственным и неизменным углом зрения – фашизм и насилие по отношению к тексту\фильму. Никто не станет спорить, что познавая текст, мы познаем Другого. Я не совсем уверен, что, допустим, опыт чистки гальюна зубной щеткой под веселый смех старших товарищей сформирует «настоящий мужской характер». Если тянет попрактиковаться в психологической дедовщине – пыльный томик могилы Пьера Гийотты в самый раз, ведь мы читаем Гийотту, чтобы понять перверсивные страдания гомоэротической войны. Мы читаем Чарлза Диккенса, чтобы понять страдания бедняков. Мы читаем Чарлза Буковски, чтобы понять похмельные страдания вечно сублимирующего старика. Мы читаем Роберта Энтелма или Луи-Фердинанда Селина, чтобы представить обстоятельства, при которых можно относиться к мужчинам и женщинам, как к недочеловекам.

Эссенциалисты, читающие Михаила Елизарова, покадрово рассматривающие фильмы Михаэля Ханеке, ВСЕГДА будут пытаться извлечь (порой даже не существующий) подтекст, дабы уяснить некую глубокую истину о человеке. Эссенциалисты (обычно) пытаются представить произведение, как единое целое, путем интерпретации. Меняйте оптику, читайте то же самое произведение глазами антиэссенциалиста и вас не будут стеснять интертекстуальные мытарства и поиск истин, которые можно обобщить. Как антиэссенциалист, ты, да-да, именно ты, будешь избавлен от соблазна игнорировать значение нарративов, идущих вразрез с общей интерпретацией. Напротив, подобные вещи могут порождать вереницу альтернативных, не менее интересных, самобытных интерпретаций, возможно, не гармонирующих друг с другом, но (от этого) более сильных.

Я свободен от рефрентов и концепций, якобы призванных предшествовать моему высказыванию. Я, как и многие, разрабатываю свою доктрину исходя из собственных представлений, ведь не существует жестких нормативных правил по поводу того, что мы должны делать в конкретной ситуации, а чего делать не должны, или, если угодно, не существует правил в отношении того, что допустимо делать, а что нет. Я называю это режимом антиосновности: наше знание о мире не имеет под собой прочного фундамента.

Стоит отметить, что ты, не изменяя себе, можешь быть, скажем, реалистом в одной философской системе координат и антиреалистом – в другой. Некоторые постмодернисты придерживаются и метафизического антиреализма, и антиреализма правды: нет реальности, независимой от сознания, и никакая правда не обладает подобным статусом. Обычно эти люди отрицают соответствие между языком и реальностью. Придерживающиеся этой позиции призывают нас признать, что язык не просто транслирует потоки информации, но отчасти конструирует то, что передает. Мы не можем иметь объективные представления о реальности, так как не можем выйти за рамки языка. Огромное число бумагомарателей из плеяды романистов пишут произведения, язык которых не отражает и малой доли реальности. Дон Де Лилло в «Белом Шуме», к примеру, рассказывает историю устами не заслуживающего доверия рассказчика.

Многие забывают, что такая материя строгой отчетности, как слова — это различие, а не идентичность. И, прежде чем открывать рот, следовало бы подумать не о том, что слова означают, а сколько всего они могут означать!

Приведённый ниже документ является переводом манифеста геев с английского языка, автором которого является Майкл Свифт (Michael Swift). Впервые этот манифест был опубликован журналом «Gay Community News» в феврале 1987 года. Перевод этого документа впервые был опубликован христианским журналом «In Victory» в сентябре 2005 года.

Мы будем сексуально использовать ваших сыновей, оплот вашей немощной мужественности, ваших банальных мечтаний и безвкусной лжи. Мы будем совращать их в ваших же школах, общежитиях, гимназиях, раздевалках, спортзалах, семинариях, молодежных группах, туалетах кинотеатров, армейских казармах, мотелях, мужских клубах и зданиях парламента. Везде, где мужчины встречаются с другими мужчинами, они реваншируют наш имидж. Они будут страстно желать и боготворить нас.

Женщины, рыдайте о свободе. Вы говорите, что мужчины вас больше не удовлетворяют, что они рушат ваше счастье. Что ж, мы знатоки мужского лица, мужского тела и заберем их у вас. Мы будем развлекать их, мы будем учить их, мы утешим их, когда они плачут.

Женщины, вы говорите, что готовы жить с друг с другом вместо мужчин. Что ж, идите и живите друг с другом. Мы подарим вашим мужчинам неведомые им доселе удовольствия, потому, что мы сами лучшие из мужчин. И только мужчина знает, как на самом деле угодить другому мужчине. Только мужчина способен понять глубину чувств и переживаний, разум и тело другого мужчины.

Ваши законы, запрещающие гомосексуализм, будут отменены. Новое законодательство будет поощрять любовь между мужчинами. Все гомосексуалисты должны встать плечом к плечу как братья, мы должны быть едины в искусстве и философии, едины социально, политически и финансово. Мы переживем триумф только тогда, когда сможем представить нашему злобному гетеросексуальному врагу свое единое лицо.

Если вы осмелитесь назвать нас голубыми или педерастами, мы заколем вас в ваши трусливые сердца и надругаемся над вашими мертвыми ничтожными телами.

Мы будем писать стихи о любви между мужчинами. Мы будем ставить спектакли, в которых мужчины открыто ласкают мужчин. Мы будем снимать фильмы о любви между мужественными героями, которые заменят ваши дешевые, искусственные, сентиментальные, скучные, инфантильные, гетеросексуальные страсти, доминирующие сегодня в кинозалах. Мы изваяем статуи красивых молодых мужчин, смелых атлетов и установим их в ваших парках, на площадях и торговых рядах. Мировые музеи наполнятся изображениями прекрасных обнаженных юношей. Наши писатели и музыканты сделают любовь между мужчинами модной и престижной, и нам это удастся, потому что мы являемся экспертами в популяризации стиля. Мы устраним гетеросексуальные связи при помощи юмора и сатиры, при помощи средств, которые умеем использовать профессионально.

Мы снимем маски с влиятельных гомосексуалистов, которые притворялись гетеросексуалами. Вы будете потрясены и напуганы, когда узнаете, что ваши президенты и их сыновья, ваши промышленники и сенаторы, ваши мэры и генералы, ваши атлеты и кинозвезды, ваши дикторы и общественные деятели, ваши священники не привычные и надежные гетеросексуальные буржуа, которыми, по вашему мнению, они являются.

Мы повсюду – мы проникли в ваши ряды. Будьте осторожны, когда мы говорим о гомосексуалистах, потому что мы всегда среди вас: возможно, мы сидим напротив вас или спим с вами в одной постели.
Компромиссов не будет. Мы не размазня среднего класса. Мы интеллектуалы и аристократы от природы среди человеческой расы, а голубая кровь никогда не пойдет на уступки. Те, кто пойдут против нас, будут отправлены в изгнание. Мы поднимем огромные частные армии, как это сделал Мисима, чтобы разгромить вас. Мы покорим мир, потому что солдаты, вдохновленные и соединенные гомосексуальной любовью и уважением – неуязвимы как древнегреческие воины.

Семья – этот рассадник лжи, предательства, тщедушия, лицемерия и жестокости – будет упразднена. Институт семьи, который отравляет воображение и обуздывает свободную волю, будет устранен. В генетических лабораториях будут происходить зачатие и взращивание совершенных мальчиков. Они будут объединены в коммунах под руководством и наставничеством опытных.

Все церкви, которые нас осуждают, будут закрыты. Нашими единственными богами будут юноши. Мы приверженцы культа красоты, нравственности и эстетики. Все уродливое, вульгарное и банальное будет уничтожено. Поскольку мы изгнаны из гетеросексуальных кругов среднего класса, то можем жить, руководствуясь лишь голым воображением. Даже крайность для нас слишком малое.

Наше грядущее утонченное общество будет управляться элитой, состоящей из поэтов-геев. Одним из главных требований к претендентам на государственные должности в новом гомоэротичном обществе будет увлечение греческой страстью. Всякий зараженный гетеросексуальной похотью будет автоматически смещен с ответственной должности. Все мужланы, настаивающие на глупой гетеросексуальности, подвергнутся суду органов правосудия и станут незаметными.

Мы перепишем историю, которую вы наполнили и обесславили вашей гетеросексуальной ложью и искажениями. Мы широко осветим гомосексуальность великих лидеров и мыслителей, которые создали цивилизацию. Мы продемонстрируем неразрывную связь гомосексуальности, интеллектуальности и творчества, гомосексуальность как залог истинного благородства и подлинной красоты в мужчине.

Мы будем победителями, потому что нас ведут горькие страдания угнетенных, которые вынуждены играть жалкие, второстепенные роли в ваших безыскусных гетеросексуальных шоу на протяжении веков. У нас хватит сноровки использовать оружие и построить баррикады окончательной революции. Трепещите, гетеро-свиньи, потому что мы предстанем перед вами без масок.

Модерн, как эпоха, исторический материк, программа к действию, полностью исчерпал себя. Израсходовал все внутренние резервы энергии. С каждым днем всё отчетливее осознается тот факт, что модерн снабжал нас иллюзией по поводу того, чего может достичь человек. Вся эта наивная вера человечества в мифическую способность создать идеальное цивилизованное общество, более разумное, гуманное, без репрессивного груза, базирующееся на либеральных и демократических принципах, потерпела поражение в тот день, когда Сталин и Гитлер слились во влажном политическом поцелуе.

Если посмотреть на эпоху просвещения глазами постмодерна, то становится очевидным тот факт, что вся философия модерна, без исключения, пригодна лишь для аутичного оптимизма, поэтому ни один здравомыслящий человек не причислит к постмодернистским критическим теоретикам, к примеру, старого клоуна Юргена Хабермаса, твердая позиция которого состоит в том, что модерн еще не выполнил своей исторической миссии, своего функционального предназначения, и что в интересах интеллектуальной свободы и социальной справедливости следует реализовать этот массивный проект до своего логического конца.

Постмодернизм – доминантный интеллектуальный дискурс, импортированный с Запада, где интеллектуал – часть культурного пространства, наравне с Бритни Спирс и Мадонной. Человек, привлекающий к себе внимание актом мысли – ценность, которая подлежит капитализации (виртуализированный капитал умеет и на этом делать деньги). В былые времена интеллектуал владел правом вещать от имени знания, недоступного большинству людей, что позволяло сотрудничать с агентами Власти на партнерских условиях. Монополизировав Власть Знания, он вносил существенные корректировки, контролировал поведение людей, направлял, управлял, ограничивал, регламентировал. Сегодня капитал окончательно узурпировал интеллект. Отныне интеллектуал – не партнер, но лакей. Чтобы быть постмодернистом – не нужно быть интеллектуалом, необходимо чувствовать постоянное напряжение, существующее между мышлением и грузом прошлых задач.

Следует сделать некоторое важное отступление и прояснить один ключевой момент: постмодерн и постмодернизм – разные понятия. Чем более пристально я исследую грань между постмодернизмом и постмодерном, тем больше обнаруживаю разрывов. Если постмодернизм, как открытая система протестных подходов, привлекает многих последовательных либералов, то постмодерн, как более объемная парадигма общественного мышления, некая операционная система социума, великолепно сочетается с интересами политических консерваторов. Поэтому, к примеру, любимый мною дядя Саша Дугин, а также последователи его идей, в лице молодых консерваторов-традиционалистов, используют силу протестной эстетики в реакционных целях.

Что же такое постмодерн? Постмодерн – это протезированная реальность, красивый муляж, желтые эпикантусы, экранная фальсификация, люди-вещи, ультра-либеральные сопли, неоновая мишура, доминация однополярного мира, массовая симуляция, использование генных технологий в изготовлении пищевых продуктов, фашиствующая глобализация, перманентное состояние отложенного соблазна, трупы, сетевая структура, девальвация суждения, дигитализм, зомби на улицах, мировой потоп, однополые браки, атомизация индивидуумов, designer babies (работы в области проектирования индивидуальных черт человеческого потомства), вселенная изображения, моделируемая приветливость, одномерный человек, новый виток капитализма и молчаливое общество, клоны, жизнь в кредит, киборги, продукты трансгендерных операций, цунами перманентных желаний, неоэкономика, новое прочтение старого Маркса, электрическая борода, лэптопы в каждом skidrow, овечка Долли, виртуализация реальности, генитальный пирсинг, звериный оскал Бжезинского, гиперрадикализм, неосакральный эксперимент, ликвидация всех известных традиционных форм идентичности, интеллектуальный пафос, противоречивые смысловые модели, бессодержательный дискурс, накопление репрезентаций, хаос и открытое общество. Словом, чуть-чуть из Тарантино, чуть-чуть из Фрейда.

Свобода – воля, запертая в конституцию западной демократии. Секты содомируют традиционные конфессии. Люди читают людей, сверлят своими глазами-буравчиками их спины. Терроризм гнездится в самом сердце государств Запада. Тотальная индифферентность и безразличие. Мир вещей погребен миром вижуалов. Альянсы социалистов и консерваторов под грудой кредитных обязательств. Мировая биржа будет разрушена новыми нигилистами! Никаких больше религий, никаких государств, никаких семей и полов! Нация?! О чем это Вы? Пусть она и дальше погибает, мы не станем ей мешать! Мир, на глазах, превращается в знаковую, виртуальную реальность.

Такого продукта традиционных обществ, как народ, больше нет, есть индивид (проект эпохи модерна), и есть ряд декларируемых свобод, которыми он (индивид) не может воспользоваться. В плоскости постмодерна, индивид умирает, открывая дорогу дивиду. Дивид, в отличие от индивида, больше не ищет смысла, он им оперирует. Он не ищет свободы, он свободен. Ему неведомы табу, ему нечего нарушать. Он не тратит жизненные соки и энергию на постижение того, какова реальность. Истина энтропична. Фридрих Ницше писал, что «последние люди» при произнесении слова «истина» моргают и спрашивают: «что есть истина?». Ницше оказался прав. Он носил несимпатичные усы и презирал женщин. Тотальная бессмысленность – это наивысший смысл.

Новый человек дисперсен: он не интегрирован ни в какую структуру. Ему индифферентно кто он: начальник или подчиненный! Ему нет дела, где он: в центре или на периферии.

Новый человек сингулярен: он никого не представляет, кроме самого себя. Он свободен от фундаментальности, класса, социальной надстройки и интереса. Он – рождение и смерть тренда.

Некоторые современные фундаменталисты, критикуя постмодернистские теории антиосновности, антиреализма и антиэссенциализма, не верят, что мы (малодушные теоретики эпохи постмодерна) когда-нибудь сможем найти непоколебимую основу для нашего знания, некую дерзкую максиму – такую, как нашел, в свое время, старый аферист Рене Декарт (подвергавший все сомнению до того момента, пока не добрался до бесспорной коренной породы – как можно сомневаться в том, что думаешь). Многие не смогли жить в постмодернистском безумии заменившим реальность. Ги Дебор застрелился, Жиль Делез бросился в окно, Феликс Гваттари умер при странных обстоятельствах. Борис Моисеев еще жив, но, как утверждают знающие люди, время свое возьмет.

Я постарался провести линию, обозначить принципиальное различие между постмодерном и постмодернизмом, и, если быть open mind, станет ясно, что между ними существует абсолютно четкая граница. В конце концов, сегодня много есть тех, кто отвергает постмодернистское отношение к культуре и обществу, и их нужно ЕСТЬ; тех, кто не любит постмодернистское искусство (да и люцифер с ним, с этим зловонным искусством, кому оно нужно?). Тем не менее, сам факт неприятия неких (малых) элементов этой социологической системы не исключает их (недовольных особей) из оперативной системы постмодерна, нравится им это или нет, т.к. мы все погружены, вне нашего желания и волеизъявления, в медийный мир гипперреальной рекламы и виртуальных денег.

Мы, на заре постмодерна, инвестируем энергию наших молодых сердец в сакральное чрево идеологического безумия. Пошли к такой-то матери все эти траханные конфессии, национальные государства, промышленность и политическая философия. История закончилась. Ее больше нет, и не будет. Мы первые люди постчеловечества, нас греет ядерное солнце.

мыслить – значит заменять слонов словом «слон».

«…функция языка не информировать, а вызывать представления».

«То, что я ищу в речи – это ответ другого. То, что конституирует меня как субъекта – это мой вопрос. Чтобы получить признание от другого, я говорю о том, что было, лишь ввиду того, что будет. Чтобы найти его, я называю его по имени, которое, отвечая мне, он должен либо принять, либо отвергнуть».

«В языке я идентифицирую себя, но лишь для того, чтобы затеряться в нем как объект. В моей истории реализуется не прошедшее время, выражающее то, что было, ибо его уже нет, и даже не перфект, выражающий присутствие того, что было, в том, что я есть сейчас, а скорее предшествующее будущее: то, чем я буду в прошлом для того, чем я теперь становлюсь».

«Речь является даром языка, а язык вовсе не есть нечто нематериальное. Это тонкое тело, но все же тело. Слова включены во все пленяющие субъекта телесные образы, они могут сделать истеричного субъекта “беременным”, идентифицироваться с объектом penis-neid’а, представлять мочевую струю уретрального честолюбия, или удерживаемые экскременты жадного наслаждения. Желание – это невозможность, и именно поэтому оно реально».

«Желание – это отношение бытия к нехватке. И нехватка эта как раз и есть нехватка бытия как такового. Это не просто нехватка того или иного, а нехватка бытия, посредством которого сущее существует. Нехватка эта лежит по ту сторону всего того, что может так или иначе ее обнаруживать. Если она и обнаруживает себя, то разве что лишь в качестве тени на завесе, ее скрывающей. Либидо же – но уже не в физическом своем употреблении в качестве исчисляемого количества – это имя того, что разжигает конфликт, изначально лежащий в сердцевине любого человеческого поступка. … Желание, эта центральная в любом человеческом опыте функция, не есть желание чего-либо именуемого. И в то же время именно это желание лежит у истоков всего, что делает существо одушевленным. Если бы существо было лишь тем, что оно есть, не было бы самого места, позволяющего о нем говорить. В силу самой нехватки существо оказывается существующим. Именно в силу этой нехватки, именно в опыте желания приходит существо к переживанию своего Я в его отношениях с бытием».

«Место, в котором надо представлять себе желание – это место истины. Место Другого – это место потери, потери наслаждения, из которого мы извлекаем функция прибавочного наслаждения (plus-de-jouir)».

«Речь является опосредованием между субъектом и другим – и она подразумевает реализацию другого в самом этом опосредовании. Важным элементом реализации другого является то, что речь может нас с ним объединить».

«Референтом собственного Я является другой. Собственное Я устанавливается в отнесенности к другому. Оно является его коррелятом. Уровень, на котором происходит переживание другого, в точности определяет уровень, на котором, буквально, для субъекта существует собственное Я».

«Связь эго с другим, отношение субъекта к другому себе, к подобному, через отношение к которому он с самого начала был сформирован, является главнейшей структурой строения человека».

«Сверх-Я – это императив. Как свидетельствует его здравое понимание и использование, сверх-Я однородно регистру и понятию закона, т. е. совокупности системы языка, поскольку оно определяет положение человека как такового, не только как биологической особи. С другой стороны, нужно также подчеркнуть, в противоположность этому, его безрассудный, слепой характер чистого императива, простой тирании».

«Сверх-Я – это одновременно закон и его разрушение. Таким образом, он даже является речью, заповедью закона в той мере, как от этого последнего остается лишь корень. Закон целиком сводится к чему-то, что нельзя даже выразить, как «Ты должен» речь, лишенная всякого смысла. Именно в этом смысле сверх-Я в конце концов сводится к отождествлению с тем, что в первоначальном опыте субъекта представляется как наиболее опустошающее, завораживающее. В конечном счете, сверх-Я отождествляется с тем, что я называю «страшилищем», с фигурами, связанными с какими бы то ни было первичными травмами, перенесенными ребенком».

«Если слово «галлюцинация» обозначает что-либо, так это ощущение реальности».

«Что такое символическая связь? Чтобы расставить все точки над i, обозначим ее следующим образом: это то, что социально мы определяем себя посредством закона. Мы определяем свои различные собственные Я, одни в отношении других, исходя из обмена символами, – вы, Маннони, и я, Жак Лакан, находимся в определенном символическом отношении, весьма сложном и зависящем от различных планов, в которых мы вместе пребываем – у комиссара ли полиции, в этом ли зале, в каком-то путешествии».

«Принято считать, что агрессивность – это агрессия. Ничего подобного. Лишь в пределе, виртуально, агрессивность разрешается в агрессию. Однако агрессия не имеет ничего общего с витальной реальностью, это экзистенциальный акт, связанный с воображаемым отношением».

«У человеческого субъекта желание реализуется в другом, посредством другого – у другого, как вы говорите. Вот оно, второе время, время зрительное, момент интеграции субъектом формы собственного Я. Однако он может его интегрировать лишь после первого опрокидывания, во время которого он обменял «собственное Я» на то желание, которое он видит в другом. И тогда желание другого, желание человека попадает в опосредованно языка. Именно в другом, посредством другого именуется желание. Оно вступает в символическое отношение я и ты, в отношение взаимного признания и трансценденции, в порядок закона, уже готового к тому, чтобы включить в себя историю каждого индивида».

«Перверсия представляет собой единственный в своем роде путь исследования возможных для человеческой природы способов существования – это внутренний надрыв, зияние, сделавшие возможным проникновение в над-природный мир символического».

«Ошибка определима лишь в терминах истины. Однако отсюда не следует, что не будь истины, не было бы и ошибки, как если бы не было черного, не было бы и белого. Более того, не существует ошибки, которая не была бы представлена и преподана как истина. Вообще говоря, ошибка является обычным воплощением истины. И если мы хотим быть совсем строгими, скажем, что покуда истина никогда не будет полностью раскрыта, т. е. по всей вероятности, до скончания веков, она, исходя из ее природы, будет распространяться в форме ошибки».

«Полагать, что люди действительно думают то, что говорят, – одно из самых больших и постоянных заблуждений».

Жак Лакан – французский психоаналитик, с помощью структурной лингвистики и антропологии расширил учение Зигмунда Фрейда. Его Тексты (Ecrites) и устные семинары позволили по-новому интерпретировать основу психоанализа. Бессознательное, как лингвистический феномен; дебиологизация теории влечений; введение структуры «реальное» — «воображаемое» — «символическое»; желание аналитика и «трансфер» пациента; «объект а», как нехватка Реального; «стадия зеркала» – иллюзия собственной целостности; Другой, как Закон и смерть Субъекта; – главные темы работ Лакана. По Лакану человек изначально рождается травмированным потерей связи с телом матери, по мере движения к смерти мы только и делаем, что удаляемся от Реального. Для того, чтобы обрести утраченное единство, мы признаем Другого. Речь же позволяет сделать путешествие в могилу не таким страшным.