Я смонтировал текстовый массив, не несущий определенный мысленный посыл вовне, но демонстрирующий стилистику современного мышления, состоящий из обрывков мыслей; декларативной речью, без особых доказательных подкреплений, практически без иллюстрирующих (развлекательных) примеров. Как написал один знакомый: «Авторы chewbakka.com демонстрируют, как не стыдно мыслить сегодня!» Не поверите, я тогда серфил по сети и случайно наткнулся на баннер с текстом «Нужны ли нам олигофрены?«, а потом сразу это письмо прочитал. Долго думал. Смеялся еще дольше.

Чернокожий Гулливер, открой мне дверцу светской Валгаллы, я вступлю на ноябрьскую землю великой страны нищеты да меркантильных расистских лилипутов, где на главной площади города среди дружной шеренги селекционных кастратов да диковатых женщин без маток, краснощекого хозяина праздника, под бодрый аккомпанемент бандуристов, лихорадит в белогорячном танце сладострастия. Будущее формируется в столкновениях. Тля регресса – не шутки диковатых цыган, но однополый демон рода серых агентов, адский ад сатаны. Ее тлетворная цель — пожрать меня одичавшими ртами моих родителей, бесноватой волчьей пастью животных страстей: спесивое чванство, невежество и тяга к бессмысленной роскоши подтолкнуло их вставить себе золотые зубы. Кандидат в депутаты с соседней улицы доедает свою мать за мандат. Он – агент системного наркотического сна. В его серванте лежат документы, подтверждающие монополию на войну. У войны отсутствует внятное, читаемое будущее, но в ней, своим практическим, предметным, крестьянским умом, паразиты видят «разумное» соотношение цены и качества. К 2012 году пространство IPv4 будет исчерпано полностью. В раю, среди зверей и свидетелей Иеговы, ирреальных размеров деревенская озлобленная женщина подшофе насилует очередного шелудивого пса: гневливого интеллигента в пенсне, ценного знатока тюремного разговорного творчества. Улыбчивый пудель Черненко (старший кум среди скотов, иждивенец да глава блатарей), в обнимку с черепом коммунизма, расправив облезлый хвост, рядовым функционером окопался в филиале загробного мира.

Я не верю, что вне человека существует нечто, способное порождать зло. Я — осколок зла, пища моего рода, живущая среди административных зданий, утопающих в солнце; в грудном отделе дефицита смыслов; в городской гуще гордой безликости, знакомой со стадным инстинктом суммированных нулей; в обществе, в котором не принято гордиться собой, если ты не миллионер с генеральскими погонами.

В городе, в котором я обитаю со своей семьей, я, за редким исключением, никого не знаю. Зачастую те, кому я симпатизирую, с кем работаю и активно общаюсь, живут в самых разных странах: трагическая, но распространенная, сетевая ситуация. Временами я эмпирически убеждаюсь, что совсем не знаю даже тех, кого, казалось бы, знаю. Мы (человечество) знаем много, но не все. Большая часть наших знаний не более чем представление о том, что мы знаем. Мы жонглируем представлениями. Нет никакой принципиальной разницы между теми, кто знаком с работами Лакана, и теми, кто не знаком с работами Лакана¹. Последние пребывают в иллюзии: они верят в то, что действительно знают НЕЧТО. Очевидно одно: невозможно найти правого при условии, что никто не посчитает собственное мнение ошибочным.

Я смотрю в лица и вижу бетонный слепок, набор жалости и разочарований. Закрывая глаза, я слышу ветер в головах агентов регресса, я даже могу разобрать шепот, разбросанный по парковым веткам: они хотят съесть меня беззубыми ртами зловонных стариков! Нет ужаса — только отвращение от происков бесноватых пидоров! Робот, играющий полковника КГБ, играющего роль человека, есть изображение изображения: симулякр симулякра. Интегрированный в сердца роботов (заложников собственных желаний), образ праотца, подобно порошку zuko, окончательно растворился в институтах власти: кабинетах пузатых садистов с ядовитыми глазами. [несколько веков чувство вины определяется властью культурных монополий, базирующихся на причудливой комбинации допущений: неподтвержденных фантазий + фантазий, которые уже подтвердились] Там, где полковник КГБ намного больше, чем полковник КГБ, появляются те, кто богаче церкви. Неспроста обе постхристианские идеологии (капитализм и коммунизм) питаются завистью: она является средством выживания, двигателем экономики².

Я нахожу неприличным тотальное присутствие Бога. Неужели всевидящее око Великого Архитектора с любопытством созерцает акты дефекации? Сама мысль о том, что Господь, подобно подглядывающему Тому, нарушает строгие гигиенические границы, вторгается в интимное пространство каждого – беспринципный акт вопиющего сакрального. Туалет – это не просто бездушный скат, скорее чувственная поэзия Бодлера. У всех приличных людей, у которых мне доводилось бывать в гостях, я непременно обнаруживал целую библиотеку в туалете. Подшивка стареньких Esquire, каталоги IKEA, порой попадался Замятин. Аристократия, избалованная премудростями образования, развлекает свой досуг исключительно интеллектуальным чтением. Лично я не променяю добротный томик умных слов на этикетку освежителя воздуха с правилами пользования (это такая незначительная деталь, что, вспоминая ее, мне становится неловко за свою малодушную привычку открыто сообщать о том, о чем думаю). Тем не менее, все мои самые плодотворные идеи были зачаты в туалете.

Психоаналитическая теория утверждает, что отходы жизнедеятельности города ничем не отличаются от человеческих отходов. Состояние сортиров есть отражение внутренней агрессии общества: социумы, которые не умеют практически справляться с процессом утилизации своих отходов, имеют в своей основе агрессивную природу. Грязные, ароматные туалеты твоего города — источник агрессии, обращённой к сердцам всех, кого ты знаешь: неконтролируемая злоба, циркулирующая на улицах и в семьях; разбитые автобусные остановки; неухоженные и обворованные кладбища; вечная грязь на улицах; покосившиеся дома брошенных 80-летних беззубых бестий; одичавшие и избитые прохожие. И, напротив, в национальных образованиях, которые борются с агрессией (индивидуальной и массовой), общественные WC чисты и удобны. Ценен не здоровый, а выздоравливающий.

1. Жак Лакан был одним из наиболее известных и наиболее влиятельных психоаналитиков нашего века. Каждый год анализу его творчества посвящаются десятки книг и статей. По мнению его учеников, он обновил теорию и практику психоанализа, а по мнению его хулителей, сам он был просто шарлатаном, а его тексты — сплошное словоблудие.
2. Миф о двух секторах экономики, государственном и частном, не выдерживает критики, хотя бы потому, что оба сектора под контролем одного и того же менеджмента, и денацианализируются, как правило, те отрасли, которые приносят наибольшую коммерческую выгоду. Миф о независимой экспертной оценке, даже не принимается всерьез, так как является оксюмороном, вроде бесплатной проститутки.

Человек эпохи перезревшего модерна сталкиваясь со смертельными болезнями, безумием, катастрофами, локальными войнами, уродством и прочими людскими бедствиями, сталкивается с ними на безопасной дистанции: в арт-хаусе, почтовой рассылке, криминальной хронике, новостях, ток-шоу. Все эти несчастья, сопровождающие человеческий род, ушли ныне на периферию мира. Человек с таковыми событиями ознакомлен через искажающий информационный фильтр: потенциальные опасности представлены в форме безжизненной и безопасной последовательности знаков (несчастия вызывают ужас, именно как неконтролируемые события). Тут действует типично жижековская постсовременная логика шоколадного слабительного: мы получаем визуальный экспириенс, эмпирический результат, не испытывая неприятных побочных эффектов. Все выглядит так, как если бы высшим благом сегодня было то, что ничего на самом деле произойти не должно. Мы знаем, что болезнь или катастрофа возможна и даже весьма вероятна, хотя до последнего не верим, что она действительно произойдет.

Наши тела выдрессированы условностями дисциплины, правилами приличий, этическими предписаниями. Наши первичные потребности модифицированы до неузнаваемости, до тех пределов, где «естественность» навсегда утеряла свой смысл и назначение. Наши безответственные ожидания настолько неуемны, что мы пытаемся предвосхитить будущее, хотя заранее известно, что мы не способны ускорить эволюционный процесс, лаская футуристические соски. Весь развлекательный мейнстрим подобен дайвингу: телевизор включают не для того, чтобы думать или прикоснуться к инаковости, а для погружения в состояние наркотического полусна, когда зритель превращается в считывающий элемент с отключенным критическим сознанием. На это работает вся развлекательная индустрия; миллионы умнейших выродков придумывают все новые и новые математические формулы, дабы разбудить не эрегированный рейтинг. Жанровое кино умерщвлено всеобщим доступом к нему. Комбинаты по производству бумажного мусора выпускают то расшифрованные стенограммы телевизионного мыла, дополненные ремарками, то тонны вдохновенной прозы, декламирующей финалистские гипотезы, выискивающей переломные моменты истории. Наши утопичные мечты о «скором настоящем» конвертируют в электронные кошельки адептов «сладкого завтра». Мы питаемся, опорожняемся, спим, работаем со строгостью регламентаций древних времен, а в голове (на знаковых просторах) бушуют апокалиптизмы, сверх-человечество, катаклизмы глобальной истории. То, чего пока нет, и не предвидится в ближайшем будущем. Уставшие от жизни, мы не рискуем, а лишь стремимся к сытому комфорту и безопасности (проявляя некое подобие терпимости друг к другу). Мы живем в закрытых стерильных сообществах, погруженные в глупые повседневные удовольствия, а где-то там, на периферии мира, мусульманские радикалы готовы рискнуть всем ради некоего трансцедентального Дела. Мне, как и многим, трудно представить Дело, ради которого я готов пожертвовать своей жизнью.

Средний человек не сильно изменился внутренне: он утратил необходимость тяготиться своим состоянием и размышлять. Принимая (по умолчанию) иерархическую логику капитала, как свою безальтернативную судьбу, двуногий изучает слова и язык, на котором говорят власть имущие, осмысляет окружающую дискурсивность, проходит преждевременную социализацию всей системой внесемейных институций и их представителей, и, в конечном итоге, мимикрирует под общий хихикающий поток: становится частью неповоротливой бюрократической машины. Опознавая себя через образы, наш внутренний фюрер видит статуарный набор ролей, которые он может сыграть. Благо, медийные рупоры предлагают различные поведенческие модели, как для подчинения, так и для бунта. Этот Другой, который спрятан в нас, играет в сложную игру: мир его дрессирует, выдает награду, «чужой» учится ему нравиться. Чужой, в своем выборе, настолько свободен от всех формальностей, что смысл превращается в насилие. Другой освобожден от всех смыслов, и это становится нормой. В конце концов, систематическое знание (как транслятор смыслов) зачастую использовалось, чтобы эксплуатировать, контролировать и принуждать. Мыслить – либо фарс, либо роскошь.

В этой ситуации примечателен тектонический сдвиг в рамках публичного мышления: если интеллектуал прошлого (всеми возможными способами) дистанцировался от массы, то интеллектуал ироничного настоящего, научившись по книгам основам манипуляции (очередная фикция и спекуляция на слабоумии), хочет быть ей понятен, стремится стать самой массой, обитать в общественной матрице-матке, быть ею поглощен. По сути, это соприсутствие имени со знаками мудрости есть страстная ницшеанская воля к бессодержательному ничто, воля «быть услышанным многими». Интеллектуал плетется в «хвосте», но бежит, поглаживая себя бессмысленной идеей, что «догонит», пусть не сейчас, но вскоре, стоит только поднажать. Эта достижимая, но трудно исполнимая цель, которая занимает весь жизненный цикл постсовременных философов, подменяет собой все «предметные» цели. Подобный союз массы и интеллектуалов возможен при условии, что интеллектуальность – пустота, которая воспроизводит форму, но не несет в себе никакого содержания. Масса (со своими эпонемическими мифами), как известно, – давний и почетный враг рационального мышления. Она не обладает ни предикатом, ни атрибутом, ни референцией, ни качеством, но задает формат дискуссии. Она не имеет социологической реальности: у неё нет ничего общего с каким-либо реальным населением или особой социальной совокупностью. Словом, любая попытка ее квалификации является всего лишь усилием отдать ее в руки социологии. Именно этим определяется то, что здесь невозможен обмен смыслами — они тут же рассеиваются, подобно тому как рассеиваются в пустоте атомы. Масса, лишенная слова, распростерта перед держателями слова, лишенными смысла: восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс, которые не говорят. «Сколько же еще эти скоты будут ссать нам в уши?», — издается из глубин рта, впавшего в коматозную спячку, побитого щетиной мещанина. Произнес и переключил канал: туда, где любая банальность расцветает мощным сорняком.

pee chew by 04_

В условиях современности, философия, как функциональная составляющая работающего сознания и экзистенциальный заказ человечества на рефлексию, чтобы не затеряться в субкультурной безвестности, принимает покорную позу лани, постоянно взаимодействуя с ароматными внутренностями массовой культуры (мысли вслух, публичная философия, публичное мышление, stand up philosophy): дискурсы отлично репрезентируют масскульт, дают ему обоснование «постфактум». Именно поэтому медийная интеллектуальная схоластика так популярна и любима большинством, которое мнит себя элитарным меньшинством. Наш (постоянно ускоряющийся) информационный век настойчиво требует потешить философское самолюбие в окружении бестолковых любителей королевского чизбургера, поэтому интеллектуалы уходят от классических экзерсисов, растворяясь в массовой культуре, т.к. свою основную «экспу» популярности (следовательно, значимости) они получают именно в рамках масскульта (безусловно, этой прикладной сферы не чурались и философы прошлого, но сейчас она заслонила собой фундаментальную теоретическую работу). Человеку эпохи знаков легче оперировать самими знаками, поэтому мыслителей продают под разными марками. К примеру, Фридрих Ницше — короткое, легко запоминающееся имя, яркий и отличительный визуальный образ, высокий индекс цитирования и мощный шлейф вторичных слухов (неудачи в личной жизни, отношения с женщинами, психическое здоровье, etc) — case study + brand blotter.

Если взобраться на Эльбрус, где окопались рты поп-социологов с золотыми коронками, то мы встретим мнение, что виртуализированное пространство якобы создает принципиально новую площадку для мышления. Обтекая, сие соитие они именуют «компенсаторным рефлексом». Компенсаторность — своеобразный миф, который позволяет самостоятельно достраивать настоящую реальность, чтобы получить то, чего на самом деле не хватает каждой особи. Виртуальность, как проститутка, предлагает грубо овладеть ею, но утром, после коитуса, ты разубеждаешься в возможности самой реальности. Другими словами, упраздняется различие между реальностью и ее репрезентацией: эта ситуация приводит к имплозии полюсов, между которыми циркулирует энергия Реального, но Реального, как системы координат, больше нет, оно живет жизнью модели. Как человеческие существа, одновременно функционирующие в реальном и виртуальном пространствах, мы мутируем и вливаемся в поток различных состояний (ощущений, переживаний), превращаясь в безликий ансамбль фрагментов (под руководством Иосифа Кобзона) закольцованных на ленте Мебиуса. Каждый из нас всего лишь крошечный, никому не нужный, осколок зеркала, в котором отражается пессимистическая картина целого мира, управляемого сатанинскими шестеренками. Одни паками сливают фильмы Алехандро Ходоровского; другие проводят жизнь в поисках новых рингтонов и рефератов, чтобы ученая профессура с образовательными программами отъебалась раз и навсегда.