Бородатый провожатый коммунизма был до колкости прав, что нам – бедняцкому отребью – мешали элементарные вещи: нерешительность вкупе с ложным сознанием (теми чужими идеями, которые заполонили родной разум). Но сейчас его острый взор притупился пред железобетонной стеной, прикрывающей вход в наше нутро живительным, экстраординарным мыслям, тем мыслям, которые способны всколыхнуть нашу плоть, взбодрить нас громадным энергетическим зарядом. Теперь мы подпитываемся от единой батареи, в которой колобродит некое «сверх-нейтральное» вещество. Нейтральность, политкорректность, терпимость – все эти ярчайшие символы постсовременности – не сделали этот мир лучше и добрей, но окончательно заставили обывателей осесть в своих комнатушках и не «рыпаться» в поисках больших благ, интеллектуалов – окопаться в мусоре государственного знания и умереть в ворохе институциональных званий, героям и подвижникам – удариться в словесные авантюры и конформизм. Так, справедливая ненависть трансформируется в подобострастную зависть, познавательная дерзость – в честолюбивый карьеризм, теплота чувств – в экономический эквивалент. На нулевом уровне, где плюс и минус перекрываются, все должно оставаться однородным и не выделяться, поэтому все скверное, отвратительное, «мерзотное» поднимется со дна и будет выставлено на «Божий свет», а некогда святое и величественное смириться с таким неприглядным соседством.

Всеобщий индифферентизм стоит за внешней вывеской нейтральности, беспристрастного описания, объективного анализа. Но сегодняшнее равнодушие связано не с обыкновенным ассоциативным рядом: окоченением чувств, эллинской невозмутимостью, нарочитой бесстрастностью. Модифицированный индифферентизм, наоборот, многим интересуется, несчастьям сопереживает, по прошлому ностальгирует, за слабого заступается, но происходит это действо настолько кратковременно, поверхностно, как бы мимоходом, что здесь ощущается скорее не моральная поддержка, а некая извращенная форма издевательства, попытка набить себе очков опыта за счет чужого события. Разве новостной жанр с его искусственно специфическим разнообразием, совмещающим все оттенки цветов жизни в однородную медиа форматную серость, не является ли конкретно-историческим символом чистейшего равнодушия эпохи? Разве не постсовременные мифологемы с их бесконечными мирами транслируют нам с коммуникационных панелей первертивные служители цивилизационного «тетрарха»? Дело же в неосмысленном морализаторстве, а в том, что знакомая нам традиционная этика, существенна поколебленная еще во времена модерна, сейчас была с головой погружено в медийное пространство. Этическое сознание осело на языках болтливых профессионалов, корыстолюбцев, выродков и армады их непосвященных прислужников, механически рецитирующих заскорузлые банальности учителей. Медиа существует на подпорках собственных правил и принципов, которые чудовищно несообразны с ушедшими ценностями, как бы ни старались немногочисленные ретро-носители последних держать их в форме и сохранять их жизнедеятельность. «Криптодемократические» ценности популярности, рейтинга, индекса узнаваемости, статистического доминирование плотным редутом заслонили проход в постсовременность архаике, мифологемам, традициям.

Пропуск выдается всем, кто прошел незавидную инициацию вводящую в рынок, лубок, стилизацию, вторичную игру образов. Будьте добры склонить главу перед уставом завоеванных территорий, Вы, представители «недавнего», отошедшей старины! Откажитесь от былых амбиций, поумерьте пыл своих адептов, взгляните в лик серой действительности. Ведите себя смирно, и вам будет дана возможность править небольшим народом, локальной территорий, частичным знанием, но даже и не помышляйте о глобальном, универсальном, всеобщим, ибо и эти славные сферы стали предметом мыслительных излияний субкультур. Именно субкультур, – религиозных, философских, мифологических, психологических – «рационально» посчитавших, что в области предельных абстракций им нет равных, но забывших разъяснить сию «истину» остальным. Да, все постсовременное одеяло соткано из «лапиков» подобных субкультур, тех, чьи интересы заключены в крошечных компонентах действительности и не более. Чья компетенция сфокусирована на явлении с наименованием из сотни другой уточняющих компонентов-дополнений. Например, я – специалист в области «психологии взаимоотношений детей допубертатного возраста рабочих районов городов средней полосы РФ…», а в других сферах – типичный профан с парочкой «банальнейших и общеупотребимых!!!» заученных фраз на любой тематический вопрос. И подобных «профессионалов» – большинство. Поэтому постсовременная компетенция вылилась в господство узколобых специалистов с глубоко мещанскими мнениями и воспоминаниями за душой.

Единственно волнительная проблема в сфере «духовного» на текущий момент: как остаться самобытной, оригинальной персоной в эпоху самоперекрывающих повторений, рецитаций? Естественно, успокаивающее самовнушение здесь не помощник. С одной стороны, внешне человеку представилась возможность быть поистине индивидуальным, проявить свое чувство вкуса в плоскости культуры и стать автономным соучастником творческого делания. Но с другой – людям, оказывается, предъявили весьма скудный «суповой набор» идей для приготовления шедевра, оставили блуждать по нескольким произвольным участкам разрастающегося громадного лабиринта. Хоть мы и можем одновременно присутствовать во многих локациях этого «строения», к сожалению, наши способности по его покорению не приложимы, не состоятельны. Мы обречены слоняться в первых попавшихся местностях, размышлять на случайно выбранные темы. Но это еще не беда.

Взгляните на собственный фиктивный удел: ваша жизнь насыщенна и разнородна, Вы везде успеваете, ознакомившись с ведущими продуктами медиа-индустрии и параллельно обсудив десятки текущих событий, и Вас овивают приятные ощущения личностной уникальности и самобытности. Всплывает, воплощенная в сегодня, утопичная надежда об античной автаркии или актуализации. Понять механизм обретения индивидуальной единичности через детальное проникновение в массовую культуру трудно и даже невозможно, но работает он отменно. Парадокс явный: постсовременное поколение отождествляет себя с культурными производными заводского, конвейерного происхождения (неважно, с выходной мощностью 10 или 10 миллионов экземпляров, все равно это постиндустриальные продукты, совокупности знакомых компонентов). Идентификация классического «я» редуцируется к изучению информационного реестра, детализированной анкеты из хобби и интересов. «Ты» – это то, каким образом услаждаешь себя знанием, как используешь свое до-смертное время с позиций «качественных» развлечений, претенциозных и легковесных.

Внимательней присмотритесь к другим людям, и в них отразится ваша плоть, ваша самобытность. Обыватель склоняется к получению наслаждений, но не готов ради них жертвовать социальностью и безопасностью, поэтому он черпает сладостные ощущения из источников общедоступных и одобренных, не требующих переведения гигантских затрат и отдачи максимальных усилий. Поэтому, как ни прискорбно, многие из нас имеют дело с серийными вещами (идеями), растиражированными, клишированными (в конце концов, моделей хватает просто-напросто не всем, а, по правде говоря, единицам), но не один из разносчиков и поедателей «развлекающего знания толпы» не признает себя овеществленным и омассовленным клоном, питающимся фабричной информацией. Все акцентируют внимание на непохожести, индивидуальности, интимности собственного мнения, образа жизни, набора предпочтений. Уважения требует любое мнение, каждая фраза, произнесенная пусть в биллионный раз, хотя разве это не скрытое потакание человеческой лени и конформизму (вечным спутникам людской жестокости), делающей невозможным существование по-настоящему собственных суждений. Получается, что глубинное, прочувственное слово обывателя оборачивается калькой с шибко затасканной мудрости или, что хуже, воспроизведением пропагандистских идеологем и образов, целенаправленно пущенных в народное обращение. Так мы абсурдистски оказываемся в бытовых беседах и мыслях ретрансляторами чужих сознаний, бесплодными агитаторами «бытийной рекламной акции» без зарплаты и стажа. Так, марионеточное большинство, телесно к тому не вынуждаемое, ведет многопоточный диалог со слов хозяина, разыскать коего сложновато, да и практически невозможно. Мы расправляем перья, хохлимся друг перед другом, фактически отдавая честь неизвестным призракам прошлого, к которым и восходит то или иное воззрение. (TV ток-шоу интуитивно уразумели, что соседское обсуждение новостей «на злобу дня» будет чудовищно рейтинговым в случае выполнения одного-единственного условия: выразителями житейских банальностей обязаны быть люди узнаваемые, «звезды».)

По сути, коммуникация, как социализированная передача информации (в первичном значении), переросла в способ «покрасоваться», в монологичное утверждение своего частного мнения, собственной неповторяемой уникальности. «Я слушаю альтернативу, читаю постмодерн, смотрю арт-хаус, созерцаю авангард, и Вы – не чета мне», или «Люблю все массовое и популярное, оно мне нравиться, но я – не запрограммированное животное, а человек, уважайте меня». Суть в том, что с древних времен в человеке мало чего изменилось и он, по-прежнему ощущая себя конкретной особью, неистово борется за право на жизнь. Только этот отбор несколько видоизменился, и к классической категории «естественности» можно смело прибавлять «искусственность». Люди, высиживающие сутками в Сети, развлекаясь, бранясь, образовываясь, «экзистируя» там, лишь подтверждают тот факт, что мы не изменились, но «аутично» перескочили в иную плоскость, замкнулись в пределах короткой цепи «монитор – глаза – мозг».

В около интеллектуальной среде принято считать, что основная (непривилегированная) часть населения, проще говоря, массы находятся под постоянным, непрекращающимся влиянием средств массовой информации — на этом базисе построено огромное количество идеологем: от контркультуры до левых с правыми. Апологеты бунтарского духа объясняют сложившееся положение эффективностью атаки знаков на людей, являющихся объектом пропаганды\рекламы\развлечения, но при таком (упрощённом) понимании процесса коммуникации упускается из виду, что масса — медиум гораздо более мощный, чем все средства массовой информации, вместе взятые. Внимающая публика всеми способами избегает подчинённого положения. Следовательно, не СМИ подчиняет массу, а она захватывает и поглощает СМИ. Не спроста такие сервисы, как В Клоаке имеют такую бешеную, я бы сказал, нездоровую популярность. Социальные сети – экзотический материк гипнотического транса, срез массового бессознательного. Как подметил (философ-евразиец) дядя Саша Дугин, пользователь не просто растворяется в мире анкет, но превращает свою нелепую, пустую жизнь в яркую вереницу новостей, обновлений и новых фотографий. Повседневное, будничное существование людей, уход масс в область частной жизни — непосредственный вызов политическому. Роли меняются: полюсом силы оказывается уже не политическая дискурсивность, с ее абстрактной событийностью, а как раз обыденная, текущая жизнь. Серость в зените славы.

selia spaulding & captain spaulding by 04_

Как известно, уровень социализации измеряется не столько степенью развитости институциональных связей, сколько количеством циркулирующей информации. Принято считать, что вводя в массы информационные инъекции, их структурируют, будто с помощью информационных посланий высвобождается (заключённая в них) энергия социального протеста. Чушь! На самом же деле всё складывается прямо противоположным образом. Бесконечные морализаторские призывы к информированию, диктуются исключительно логикой производства здравомыслия: гарантировать массам высокую степень осведомлённости, обеспечить им полноценную социализацию, повысить их культурный уровень, etc. В этих призывах, однако, нет никакого толка — рациональная коммуникация и массы несовместимы. Существуют одна-единственная динамика — динамика массы и одновременно средств массовой информации. Mass(age) is message, как писал Жан Бодрийяр. Чем больше они слушают, тем меньше понимают. Информация исчезает, не успев осесть пылью в головах многочисленной аудитории, каким бы революционным ни было её содержание (политическим, философским, культурным), но вместо того, чтобы качественно трансформировать массу в энергию, информация осуществляет дальнейшее производство массы. Очевидно, что информация призвана передавать смысл, удерживая массы в смысловом поле, но им не нужен смысл, они жаждут, по старинке, «хлеба и зрелищ». Массы принимают абсолютно все и абсолютно все делают зрелищным, удобоваримым продуктом для поверхностного созерцания плоского экрана; им не требуется смысловой код; они не испытывают дефицит смыслов; они не нуждаются ни в рациональном сознании, ни во фрейдовском бессознательном; они не сопротивляются — они обрекают все на соскальзывание в сферу тотального бессмыслия. Масса не излучает, а поглощает все обращённые к ней призывы, и от них ничего не остается. На все поставленные перед ней вопросы она отвечает совершенно одинаково. Призыв к массам, в сущности, ВСЕГДА остаётся без ответа. Она с безразличием пропускает сквозь себя ВСЕ воздействия и ВСЮ информацию. Убедить ее в необходимости серьёзного подхода к содержанию не удается никакими усилиями. Массам вручают послания, а они интересуются лишь знаковостью, на что не раз указывал Герберт Маркузе, массы ослеплены игрой символов, они воспринимают всё, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным. Не приемлют массы лишь диалектику смысла, и нет серьезных оснований бить себя в грудь и утверждать, что кто-то сознательно вводит их в заблуждение. Для производителей смысла такое предположение, конечно, удобно — предоставленные сами себе, массы якобы все же стремятся к естественному свету разума. В действительности, все обстоит как раз наоборот: именно будучи «свободными», они сознательно отказываются от смысла и жаждут зрелищ, вопреки диктату здравомыслия. Они чувствуют, что за гегемонией умных формул скрывается ужасающий террор схематизации, и, насколько могут, сопротивляются ему, переводя все артикулированные дискурсы в плоскость иррационального, туда, где знаки смыслом уже не обладают. Они суть и могущество инерции, власть серого кардинала нейтральности.

Со смыслом дело обстоит, в сущности, так же, как и с товаром. Долгое время капитал заботился только о производстве — с потреблением затруднений не возникало. Сегодня приходится думать о потреблении, а значит, производить не только товары, но и самих потребителей, производить сам спрос. И это второе производство неизмеримо дороже первого. Та же ситуация и с кинематографом, который создавался как агент рационального, документального, содержательного, социального, но быстро сместился в сферу воображаемого: психоанализ извлекает сны, кинематограф их демонстрирует. К слову, стоит задуматься: глупеет ли зритель, поглощая массовое \ легковесное pop-corn movie, пропагандирующее трехмерное вовлечение в банальный сюжет, или же зритель, созерцающий его, всегда был приверженцем вездесущей бессодержательности? Я уверен, что сами кинематографисты заинтересованы в том, чтобы преувеличивать пропагандистскую эффективность кино. Поэтому, когда я слышу: «не нужно снимать фильмов с насилием, а нужно снимать доброе и духовное кино», то я подозреваю, что речь идет, главным образом, о борьбе за ресурсы. Кино, как мне кажется, не имеет прямого идеологического воздействия на зрителя, но оно — и это немаловажно — способно предъявлять зрителю влиятельные образы и модели социального поведения. Но и не стоит забывать золотое правило индустрии развлечений: зрителя унижать нельзя, НИКОГДА! Зритель – чуткий индикатор; индикатор чувствует себя неуютно от того, что он не умен и не читает умных книжек. Аналогичная ситуация и с техникой, наукой и знанием: они обречены на существование в качестве магических практик, транслируемых 24 часа в сутки по discovery, и предназначенных для потребления зрелищ.

Но точно также и власть, в течение долгого времени, довольствовалась лишь тем, что производила смысл (идеологический); спрос развивался сам — он вбирал в себя предложение и ожидал нового. Смысла недоставало, и революционерам приходилось приносить себя в жертву наращиванию его производства. Сейчас дело обстоит иначе: смысл повсюду, его производят всё больше и больше, и недостаёт уже спроса на него. Без спроса, без восприимчивости, рождающей минимальную причастность, власть оказывается не более чем эффектом пространственной перспективы.

Продолжительное время казалось, что апатия масс должна искренне приветствоваться властью, этим фантомом праотца, растворившимся в Законах. У власти же сложилось ложное убеждение, что чем пассивнее массы, тем эффективнее можно ими управлять. Однако сегодня последствия этой стратегии оборачиваются против самой власти: безразличие масс, которое она активно поддерживала, предвещает её крах. Отсюда радикальная трансформация её стратегических установок: вместо поощрения пассивности — подталкивание к участию в управлении, вместо одобрения молчания — призывы высказываться. Обратите внимание на характерную предвыборную истерию: от масс требуют, чтобы они подали свой голос; им навязывают избирательные кампании и вовлекают во всевозможные акции; журналисты призывают шуметь в блогах, свободно выражать мнения, высказываться в пустоту, контролировать действующее руководство. Призрак большинства обязан заговорить, но у молчаливого большинства не бывает представителей, способных говорить, выступать рупором идей, — репрезентация расплачивается за свое прошлое господство. Погруженные в свое молчание, массы больше не являются субъектом истории; массы — не инстанция, на которую можно было бы ссылаться, как когда-то на класс или народ. К тому же, это не привычное молчание, которое не говорит; нет, это молчание, которое накладывает запрет на то, чтобы о нём говорили от его имени. Оно, стало быть, является отнюдь не формой отстранённости, а совершеннейшим по своему характеру оружием.

Молчание массы подобно молчанию животных, более того, оно (молчание) ничем не отличается от последнего. Такое молчание невыносимо. Бесполезно подвергать массу интенсивному допросу — она не знает, где истина (на стороне левых или на стороне правых); она не ориентирована на освободительную революцию, она не ориентирована на подавление. Непрерывное воздействие, которое на неё обрушивается, тот невероятный натиск информации, который она вынуждена выдерживать, равносильны испытаниям, выпадающим на долю подопытных животных в лабораториях.

Может, пришло время задуматься над тем странным обстоятельством, что после многочисленных революций, двухсотлетнего обучения масс, несмотря на былую активность газет, партий, интеллигенции (словом, всех сил, призванных воспитать и мобилизовать население), всего несколько сотен человек готовы к активным действиям, тогда как миллионы остаются пассивными? Вполне открыто, без колебаний, заявляющие, что бесплатное порно в интернете, футбольный матч и пиво важнее общечеловеческой драмы. Массы, вот-вот, да и окончательно откажутся от концепции реальности, удалив ее в корзину. Образы реальнее. Реальность могла бы быть, но ее уже нет. Мы наблюдаем переход от мира, который есть, к миру, который может быть. В любом случае, миф дороже, а действительность – ну ее, она там, в криминальной хронике.

Любопытно, что этот и подобные факты никогда не настораживали аналитиков — эти факты, наоборот, воспринимаются ими как подтверждение устоявшегося мнения, будто власть всемогуща в манипулировании массами, а массы (под её воздействием) находятся в состоянии летаргического сна. Нет никакого тайного правительства, конспирологию придумали авторы x-flies, власть ничем и никем не манипулирует, массы не сбиты с толку и не введены в заблуждение. Агенты власти слишком уж торопятся возложить долю вины (за чудовищную обработку масс) на футбол и пивных викингов, а часть ответственности (за это дьявольское дело) взять на себя, чтобы, опять-таки, не расставаться с иллюзией своего величия и силы. Безразличие — врожденная сущность масс, их единственная практика, и говорить о какой-либо другой (подлинной) сущности, оплакивать то, что массами якобы было утрачено в результате зомбирования, смешно и бессмысленно.

Массы не ориентированы на высшие цели. Любое революционное упование на социальные изменения, как оставались, так и остаются утопичной надеждой-мечтой, исключительно по одной причине: массы самыми непостижимыми способами уклоняются от идеалов. Наивны те, кто до сих пор мечтает о перераспределении богатств. Предположим, что теперь между индивидами распределили все, находящееся в распоряжении общества, свободное богатство. И что? Если бы это случилось, они бы в нем утонули, захлебнувшись волной позолоченных монет, да и все. Разумнее всего — вслед за призраком дедушки Фрейда, — этот (не поддающийся анализу) слой разлагающихся остатков смысла рассматривать в качестве ничем не обусловленной данности, из которой просто необходимо исходить.

В сущности же мы (каждый из нас) образуем самую настоящую массу, мыслящую апокалиптическими нарративами, находящуюся в состоянии неконтролируемого страха и смутной тревоги, по эту или по ту сторону здравомыслия.