«Глупый представитель человеческого рода, человек-идиот, ты раскаешься в своем поведении, раскаешься, это говорю тебя я, граф Лотреамон, раскаешься… В течение всей моей жизни я наблюдал этих людей, всех без исключения узкоплечих, совершающих бесконечные и глупейшие поступки, растлевающих своих ближних, извращающих свои души всеми возможными способами. И они еще называли побудительными причинами таких действий – славу! Наблюдая за этим зрелищем я хотел смеяться как и все остальные, но… не мог, эта странная имитация оказалась мне недоступной… Тогда я взял бритвенное лезвие, острое, очень строе, и взрезал себе кожу вместе с мясом в том месте, где начинается раздвоение губ. На какое-то мгновение мне показалось, что я добился искомого результата. И принялся рассматривать в зеркале этот изувеченный по собственной воле рот. Но это была ошибка! Потоки льющейся крови, хлещущей из ран не позволяли мне рассмотреть, похожа ли моя улыбка на улыбки остальных смертных. Но более пристальное изучение изображения в зеркале скоро привело меня к убеждению, что все же моя улыбка была абсолютна не похожа на привычную человеческую гримасу. Иными словами я так и не засмеялся…»

Странный тревожный дух этого величайшего из современных поэтов, самого современного из современных поэтов, настолько не вяжется с традиционной сусальной ложью нашей культуры, что нам казалось, нет более радикально нонконформного чтения, более неприемлемого автора, более неусвояемого дискурса.

Сейчас поразительное время, когда становятся известными ранее тщательно цензурируемые вещи, но вместе с тем как бы исчез читатель, от которого имело бы смысл скрывать их и далее… Граф Лотреамон опубликован, каждый может войти в кристаллически-жестокую вселенную этого ослепительного гения, но… Этот «каждый» оказался фикцией, как раз тем «идиотом», борьбу с которым – и с чьим создателем Граф Лотреамон сделал целью своей странно короткой, абсолютно энигматической, но бесконечно осмысленной жизни.

Изидор Дюкасс родился 4 апреля 1846 года в Монтевидео в семье французского посланника. Уже одна эта подробность – Монтевидео – делает его уникальным. Много ли знаменитых людей мировой культуры родились в Монтевидео? Конечно, не много. Вообще, никто кроме Изидора Дюкасса там не родился. И сам он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Отныне когда в культурологии упоминается «дитя Монтевидео» ясно, что речь идет именно о нем, о самом ужасном авторе современной поэзии, о графе Лотреамоне, настоящим именем которого было «Изидор Дюкасс». Настоящее имя…. Тема «имени» является центральным моментом духовной магической реализации индивидуума. Не случайно во всех посвятительных обществах при вступлении существует обряд смены старого имени на новое. Так дело обстояло в рыцарских орденах, в эзотерических братствах, так дело обстоит и в церковной иерархии , а также в монашестве. Так что Изидор Дюкасс – имя «метрическое», формальное… Гораздо ближе к сущности уникального существа, о котором мы говорим, будет имя «граф Лотреамон». Это и есть его настоящее имя… А то, что было записано в документах Изидор Дюкасс – всего лишь псевдоним…МАЛЬДОРОР!

«Зло Зари». «Зло Золотой Зари»? Золотой Зари во внешнем пространстве, in the outer…

«Мальдорор поет только для самого себя, не для других. Он не поверяет свое вдохновение весами человеческих мнений. Он приходит свободным как буря. Он замкнулся однажды в необозримые просторы своей воли. И он не боится никого кроме самого себя. В своих сверхъестественных битвах он снова и снова атакует человека и его создателя, всегда выходя победителем, так рыба-меч вонзает свой отросток в китовый живот.»

Изидор Дюкасс, граф Лотреамон написал в соей жизни очень мало произведений – 6 песен Мальдорора и афоризмы, объединенные в сборник «Поэзия». Эти тексты были напечатаны мизерным тиражом и остались совершенно незамеченными. Но он создал целую Вселенную, краткую, но бесконечно экспрессивную. Он выразил великое послание, разгадка смысла которого преследовала лучшие умы двадцатого века, и надо сказать, что, наверное, мы так и не приблизились к пониманию того, кем он был и что он сказал. Ясно лишь, что он вынес какой-то чудовищный приговор, что сообщил о немыслимой по жестокости и адской напряженности драме, пронизывающей всю Вселенную, от которой не спасает ни смерть, ни тем более жизнь, ни совершенствование в мудрости, ни опасные дороги безумия… Тот, ужас, который принес Лотреамон находится в такой головокружительной и вместе с тем такой плотски ощутимой, интимно близкой нам сфере, что многие другие суровые и действительно ужасные вещи кажутся плоскими и мало интересными. Если поддаться на бритвенный, холодно кровавый, математически ясный, метафорический, текстуальный террор Лотреамона, почти все остальное станет вполне приемлемым. Никогда еще ужас, жестокость и красота не были такими холодными, такими леденяще прозрачными, такими неизбывно острыми…

«Есть в жизни моменты, когда человек, чьи кудри полны вшей, пристально пригвождает свой дикий взгляд к зеленым мембранам пространства. И тогда ему чудится, что он слышит рядом с собой ироничные слова фантома. Его трясет, он охватывает руками голову – ведь этого голос его собственной совести. И тогда с головокружением душевнобольного он бросается прочь из дома, и не разбирая направления разрывает горькие гребни свежих пашен. Иногда мучительными ночами, когда легионы крылатых спрутов, похожих издалека на ворон, кружат над облаками, направляя свой прямолинейный полет к городам людей, исполняя миссию предупредить их о необходимости резко поменять стиль поведения, мрачноглазый булыжник в видит в свете молний двух существ – одного за другим. И роняя беглую слезу сострадания, соскальзывающую с минеральных век он восклицает: «Видимо он заслужил этого, это лишь акт возмездия». Сказав это, он снова вернется к стоической невозмутимости и будет наблюдать с нервной дрожью за охотой на человека, за гигантскими срамными губами мрака, откуда безостановочно выпрыскиваются бесчисленные сперматозоиды мглы, вовлекающиеся в полет по зловещему эфиру и прячущие под перепончатым размахом своих гигантских крыльев всю природу, за одинокими легионами крылатых спрутов, которые немеют перед картиной этих глухих и невыразимых вспышек тьмы. Но все это время продолжаются скачки двух неутомимых бегунов, и фантом выбрасывает изо рта струи пламени на раскаленную спину человеческой антилопы. Но если на пути фантома совести, исполняющего свой долг, встретится жалость, и преградит охотнику путь, он с неохотой сдается ее увещеваниям, отступает и дает человеку уйти от преследования. Фантом щелкает языком, говоря себе этим жестом, что преследование окончено и что теперь пора возвращаться в свое логово до следующих приказаний. Его обреченный рев доходит до самых отдаленных уголков пространства, и когда его отвратительный вопль достигает человеческого сердца, человек предпочитает.. Как говорится, лучше умереть с матерью, чем терпеть угрызенья совести с сыном. Он прячет голову по плечи в земные валы песка, но совесть развеивает эту наивную хитрость. Все что он нарыл, испаряется как капля эфира, свет появляется в кортеже лучей, как стайка птиц, падающая на заросли дикой лаванды. И снова человек наедине с самим собой с открытыми сметенными глазами. Я видел, как он шел к морю, как он забирался на отвесный и омываемый морской пеной утес и как стрелой он бросился с него вниз. Но, о чудо – его труп появился снова на поверхности океана на следующий день и волны выбросили этот осколок плоти на берег. Человек внезапно отделился от выемке в песке, которое оставило его тело, выжал воду из своих промокших волос и снова продолжил шествие по своему жизненному пути с усталым и мрачным челом. Совесть жестоко судит наши мысли и наши самые потаенные деяния, и она не ошибается. Хотя часто ей и не удается предотвратить зло, совесть не устает обвинять человека как если бы он был лисицей, особенно она любит это делать в темноте….»

Эта история, рассказанная в предпоследней части Второй песни Мальдорора заканчивается плохо. Больше всех страдает, естественно, совесть. Те, кто знают Лотреамона, не удивятся. Все кончается тем, что Мальдорору надоедают муки совести, которую подсылает к нему его извечный антипод – демиург-Креатор – и он одной рукой расплющивает ее тельце в порошок, а другой – отрывает голову. С этой головой он и бродит посреди бездн, прыгает в пропасти, путешествует по многочисленным мирам, объединенных общей осью – осью бесконечного зла и неизбывного безумия. Как трофей Паллады, как голова Медузы, обглоданный череп совести служит Мальдорору, чья кожа на груди неподвижна как могильная плита, для борьбы с его антиподом – его силу и непобедимость он сознает, но и отступать не собирается. La lotta continua. Борьба продолжается.

Первое полное издание «Песен Мальдорора» появилось в 1924 году спустя 50 лет после его смерти. Оно вызвало общую эйфорию у сюрреалистов и первая книга Эдгара Кине «Лотреамон и Бог» вполне отвечала такому порыву: Творец, под сильным влиянием фрейдизма трактовался как «отец первобытного племени», жестокий и кровожадный, а потому столь яркое свидетельство богоборчества вызвало столь некритический восторг. Гастон Башляр в своей книге «Лотреамон» уже более сдержан и берет «Песни Мальдорора» скорее в качестве иллюстрации к своей доктрине четырех элементов космогонии. Морис Бланшо рассматривает Лотреамона в экзистенциалистской перспективе. Любопытная вещь: любая литературоведческая или философская школа всегда выбирала «Песни Мальдорора» полигоном своих интеллектуальных маневров. В конце концов, французские структуралисты на основе текстологического анализа пришли к выводу, что произведения Лотреамона не более чем пародия на романтиков – Шатобриана, Байрона, Гюго, Ламартина и т.д. Ничего другого и нельзя было ожидать в этот обескровленный садо-мазохистический век. Люди нашей эпохи не активны, но реактивны: они жаждут, чтобы их оскорбляли и били – только таким образом скапливаются силы для ответного удара, только тогда возникает «оправдание» для действия. Поэтому спонтанный, резкий, жестокий Лотреамон стал идеальным объектом для реакций и комментариев.

Но вряд ли его миссия сводится к тому, чтобы дразнить и стращать двуногих космической полночи, пугать их кошмарами и извращениями, поражать их скудное воображение нескончаемой феерией противоестественно жестоких преступлений и патологически безумных метафор. Да, на самом деле он и не ставит таких целей (если он вообще ставит какие-то цели). Просто для Лотреамона нет запретных тем, а потому рассказы о странных перверсиях и диких агрессиях, изложенные в его этически возвышенной манере, воспринимаются как назидание и напоминание – в жизни нет таких категорий как «больное» и «здоровое», «молодое» и «старое», мир открыт нормальным, спокойным глазам.

«Я сделаю следующее: сконструирую и реализую котлован в сорок квадратных лье и соответственной глубины. Там будет жить колония вшей, да, омерзительно девственных вшей. Они будут свиваться, извиваться серпантином, змеиться во всех направлениях. Замысел у меня такой: я вырву вошь из волос человечества и после трех ночей спаривания брошу в котлован. Человеческая сперма, бесполезная в любых случаях, будет принята на сей раз, принята фатально. Через несколько дней множество монстров, сжатое, сконцентрированное в материальное ядро, вырвется на свет божий. Это отвратительное скопище со временем расширится, обретет гибкую текучесть ртути, разветвится в бесчисленные ветви, займется взаимопожиранием – рождаемость все равно превышает смертность. Время от времени я смогу подбрасывать в яму какого-нибудь ублюдка, проклятого матерью или, допустим, руку… Оглушу хлороформом какую-нибудь девушку и ночью отрежу…
Если вши покроют планету, как песок морской берег, род человеческий будет уничтожен в чудовищных страданиях. Я с крыльями ангела, распростертый в пространстве, созерцатель.»

Невыносимо одиночество высшего существа посреди одиноких толп. Ты приближаешься к существу, внешне удивительно похожему на тебя, ты насчитываешь найти в общем и целом сходный организм с похожими реакциями и общим набором реакций и жестов, но вдруг – о ужас! – перед тобой стопка холодца, аляповатое чучелко, набитое шлягерами, обрывками не своих фраз и несмешных шуток, призрачными пленками чувств, опьяненное безградусными нищими соками постыдно пошлых сновидений… Они говорят, двигают руками и ногами, улыбаются, сетуют, призывно стреляют глазками – этими странными дырами, с обратной стороны которых – тоненькая полоска фольги… От созерцания фигур и движений этих бессмысленных скорлуп становится невыносимо одиноко. Как чудовищно это одиночество, известное только психически больным, поэтам и ангелам. Поразительно какой странный выход из этой фатальной ситуации нашел Мальдорор…

«Мальдорор сидя на прибрежном утесе размышляет, какое счастье иметь друга, родственную душу. Поднимается ураган. Мальдорор замечает большой парусный корабль, который терпит крушение – штормовой ветер разносит паруса в клочья. Усилия команды бесполезны, корабль тонет. Какой-то юноша борется с бурными волнами и похоже у него есть шанс добраться до берега. Однако по мнению Мальдорора никто не должен спастись. Он прицеливается, стреляет, голова навсегда исчезает в волнах. И здесь появляются акулы – вода смешивается с кровью, кровь с водой. Самая крупная и великолепная акула бросается на своих соплеменниц и затевает бешеную схватку. Восхищенный Мальдорор с ножом в руке ныряет, плывет ей на помощь. Вдвоем они расправляются с врагами. Они долго, несколько минут смотрели друг другу в глаза и удивлялись беспримерной жестокости взглядов. Плавали кругами, не теряя друг другу из виду и каждый размышлял: «Нет подобного еще не встречалось. Подобное зло могущественней моего зла.» И увлеченные сократили дистанцию – акула рассекала волны плавниками, Мальдорор – руками. Озаренный, ошеломленный, каждый созерцал собственный портрет. Их разделяло не более трех метров и тогда… скользнули, соприкоснулись как любовники, обнялись нежно и деликатно словно брат и сестра. Ласковая привязанность возбудила плотские желания: руки раскинулись, сомкнулись, нервные бедра всосались пиявками в эластичную клейкую напряженную кожу монстра: руки, плавники переплелись, груди, животы втиснулись, образуя темно-опаловую массу в терпких выделениях водорослей: в бушующем урагане, в зигзагах молний, извиваясь на брачном ложе пенистых волн, они унеслись, вращаемые подводным течением, в неведомую глубину бездны и соединились в безобразном, целомудренном, непрерывном соитии. Наконец! Я более не одинок в этом мире. О моя первая любовь!»
Это было прекрасно, также прекрасно, как изъеденная проказой звезда, как случайная встреча дождевого зонта и швейной машинки на операционном столе«.

Лотреамон уникален тем, что он единственный поэт, причем живший не так давно, у которого полностью отсутствует биография. Мы не знаем о нем абсолютно ничего. Он остался только в форме литературного текста, в котором он живет, существует, обосновывает свое бытие. Лотреамон – это не человек, но текст, особое текстовое существо. Это напоминает латинский термин – Intelligentia, которым схоласты и маги называли «умные сущности» сверхчеловеческого, развоплощенного плана. Энигматичность Лотреамона столь велика, что существует целая серия реконструкций его личности, которые варьируются от фигуры пародиста и юмориста до «извращенного ангела» и «иерарха темных сил». Неясно, шутник ли, демон ли, ироничный эрудит ли, революционер ли… Никакой определенности. Но раз он совершенно неизвестен, значит на то есть причины. Я думаю, что непроницаемая пелена мистерии, окружающая личность Лотреамона, это выразительный знак, заставляющий нас пересмотреть наше представление о реальности литературы, об онтологии текста. Когда говорят о доминации Логоса, интеллектуально-вербального начала над комплексом субстанциальных реальностей, имеют в виду нечто весьма смутное, некую игру ума, некую абстракцию. Первый Ум или Первый Логос выносится далеко за рамки человеческого опыта, а все составляющее наш обычный язык считается профанической, низкой, материальной реальностью. Это могли бы оспорить маги, которые подобно персонажу рассказа Гофмана вызывали духов по школьной азбуке. Это фонетическая кабала, оживленное слово, эвокация. Но, увы, под магами сегодня понимают исключительно закоренелых проходимцев, да и сами представители этой странной и тревожной профессии в ее изначальном значении, вряд ли стали бы применять к себе это затасканное, окончательно опошленное шарлатанами слово. Лотреамон восстанавливает оперативно-магическое, теургическое измерение языка. Когда мы прикасаемся к его тексту, невозможно отделаться от ощущения, что мы на самом деле вступаем в какой-то реально существующий, но совершенно неожиданный, новый, с телесной наглядностью новый мир, где нет самого главного и привычного для нас элемента – нет личности автора, нет человека. Текст без автора. Слово без того, кто его написал. Тревожное свидетельство, оставленное существом без качеств. Сгустившаяся в слова и знаки препинания зловещая ткань невместимого знания. Leatreamont, L’Eau Tres Amont. По фонетической каббале – это звучит как «Вода из самого Истока, из Верховья реки«… Безусловно, эта Вода растворяет, это коррозивная жидкость. Все это очень стильно напоминает герметическую традицию, алхимию. И многие пассажи из Песен Мальдорора явно содержат намеки на Великое Делание алхимиков.

У Лотреамона – два врага. Один Человек, другой – его творец.

«Моя поэзия состоит единственно из атак всеми возможными средствами из атак на человека, этого ублюдка, и на его создателя, который не должен был бы, по моему мнению, создавать подобную сволочь. Тома моих книг будут копиться и копиться до скончания моей жизни и однако, вы не найдете в них никакой другой идеи, кроме этой, неизменно, вечно присутствующей в моем сознании«.

Кажется, яснее не выразится, и банальный морализирующий разум услужливо подсказывает – «откровенный сатанизм», «богохульство». Если бы все было бы так просто, то мир представлял бы собой примитивный механизм, духовный путь был бы подобен путешествию на электричке, а история представляла бы собой распорядок дня в детском саду – с мудрыми воспитателями и бессмысленным времяпровождением, в котором ритм незамысловатых наказаний и поощрений прививает недорослям элементарные социальные навыки. Бог, конечно, любит простецов и юродивых, но это еще не значит, что он любит мещан, лицемеров, моралистов и агрессивных посредственностей. С Лотреамоном так просто не разобраться. Элементарное чувство вкуса подсказывает, что все намного сложнее. И внимательному взгляду сразу же открываются многозначительные детали. Так, например, Лотерамон нигде в своих текстах не употребляет слово «Бог». Ни разу. Случайно? У этого автора либо все вообще чистая случайность, тогда и говорить не о чем, либо все, вплоть до малейших деталей, до знаков препинания нагружено абсолютным смыслом. Когда Лотреамон говорит о «творце», «Креаторе», «демиурге», на которого обращена его уважительная ненависть, он имеет в виду нечто особое.
Современный человек и его «создатель», возможно, принадлежат к особой, весьма не очевидной реальности, не имеющей никакого отношения к тому, что понимает под человеком» и «творцом» Традиция. В обнаружении этого головокружительного факта, в разоблачении этой кошмарной Истины состоит величайший смысл послания Лотреамона. То, что на первый взгляд представляется вершиной богохульства и святотатства, оказывается, на самом деле, выразительным и впечатляющим изложением сугубо традиционной доктрины. Путь мира согласно циклической логике священной Традиции двигается от Блага ко Злу, от позитивного полюса к негативному, от Золотого века к Железному, от Крита юги индусов к Кали-юге. Вначале времен человечество пребывает под правой, благословляющей, милосердной дланью Божества. И Творец и творение в этот райский период благи и отношения между ними гармоничны, исполнены любви. В конце времен все меняется радикальным образом. Человечество подпадает под левую, карающую длань, живет в режиме раскола, безумия, помрачения, хаоса и вырождения. Это апокалиптическое человечество есть уже порождение иной сущности, выдающей себя за «создателя», порождение «узурпатора», «обманщика». Световое Божество удаляется, на его место приходят мрачные могущества теневых сторон высшей реальности, «иные боги» Лавкрафта. Высшей формой обмана и гипноза является стремление привить человечеству последних времен иллюзию того, что между ним и «божеством» сохраняются те же отношения, что и в начале времен. Та же гармония, то же послушание, та же любовь. Апокалиптическое человечество воздвигает над собой химеру, поганого идола, возведенного в чин «создателя». А на самом деле, вся эта псевдо моралистическая пастораль лишь прикрывает реальную бездну извращения, порока, греха, низости и лжи. Против такой реальности и восстает златокудрый Мальдорор, противник «демиурга», волевая, героическая антитеза «Креатора» современного мира. Это – мэтр «Пути Левой Руки«, и именно под этой дланью настоящего абсолютного Бога и находится наш исторический цикл. Любопытно, что и в христианстве, этой уникальной, головокружительной религии Любви и Света, идет речь о двух пришествиях Сына Божьего. Первое – в страдании и Спасении. Это – проявление Божественной милости. Второе будет Страшным. Это богословское догматическое определение нагружено важнейшим смыслом – Суд – Страшный. Пришествие – Страшное. Так сугубо христианский цикл истории, лежащий между Первым Милостивым и Вторым Страшным Пришествиями, повторяет в сжатом виде, как финальное, эсхатологическое резюме всю историю мира – от земного рая до земного ада. И Конец христианского века совпадет с Концом мира вообще. Но это – отдельная тема.

Обратите внимание на то, что его ненависть направлена только на Шестой День Творения, когда был сотворен человек. Дикая природа, напротив, вызывет в нем бесконечный, орфический восторг. Чего стоит его восторг перед «старым Оеканом», восторг не только тематический, но и стилистический – песнь – поэма в прозе, каждый фрагмент – стихотворение, текст разворачивается неторопливо, торжественно, ритмически напоминая величавое спокойствие океана. Океана Безумия.

«На сей раз я хочу защитить человека. Я ненавистник всякой добродетели. Я не забыл Творца после того, как в день славы сбросил колонну, соединяющую небо и землю, на которой уж не знаю каким жульничеством были начертаны знаки его могущества и его вечности. Четыреста присосок впились в его подмышку и он зашелся отчаянным криком…. но Креатор сохранял поразительное хладнокровие в жесточайших страданиях и исторг из своего лона ядовитое семя на жителей земли. Но к его изумлению Мальдорор обратился в спрута. Восемь чудовищных щупалец каждое из коих могло легко захлестнуть планету, рванулись к телу творца. Из последних сил Креатор боролся с беспощадными, влажными, гибкими кольцами, что сжимали его все тесней… но я боялся подвоха, насосавшись как следует его крови, я скрылся в своей пещере. После бесплодных попыток он перестал меня искать, но отныне знает, где мое логовище и не торопится туда войти. Теперь мы живем наподобие двух монархов, знающих силу друг друга, не могущих друг друга победить«.

Борьба против Создателя-демиурга. Она проходит у Мальдорора почти на равных. Оба персонажа и Креатор и его кристально жестокий антипод довольны яркие, могущественные, циничные и безжалостные типы. Хочу заметить Мальдорора при этом ни в коем случае нельзя смешивать с дьяволом или сатаной иудео-христианского ареала, то есть со специалистами довольно ограниченного профиля. Здесь вообще все другое. И так называемое «добро» и так называемое «зло» у Лотреамона лежат в особой изогнутой плоскости, касательной по отношению к конвенциональным моральным категориям. Например, и «благой» Креатор, демиург, и его противник белокурый Мальдорор часто превращаются в монстров, оба напиваются, убивают, совершают множество кошмарных преступлений. Вся лишь разница в том, что Креатор лжет и лицемерит, а Мальдорор предельно честен – в особом, конечно, абсолютно безумном смысле – ведь он только и занимается тем, что обманывает подростков, чтобы их потом жестоко покарать за доверчивость, романтизм и наивность.

Дюкасс умер 25 ноября 1870 года. Ему было всего двадцать четыре года! Вдумайтесь, 24 года! Заблудившийся ангел, кристальный дух далеких утонченных сфер, пронизавший наш апокалиптический мир на краткое мгновение. Оставивший после себя документ о реальном положении дел и здесь и по ту сторону, ничего не объяснивший, но намекнувший на все, более чем намекнувший, погрузивший во все, в это герметическое «Все» самых внимательных мыслителей грядущего века, он мгновенно скрылся из виду, поспешно спрятав свое тело под тяжелую гладкую холодную кладбищенскую плиту. Для нашего века он значит, наверно, также много как Артюр Рембо или Фридрих Ницше.

Мальдорор говорит с нами от имени неведомых и всесильных богов языческого пандемониума, от имени такой невероятной беспредельности, по сравнению с которой наша бесконечная вселенная со всеми ее метагалактиками – просто обывательское захолустье. Он вне жизни и смерти, он мастер метаморфоз, его образ – одна из немногих удачных попыток искренне ответить «да» на вечный вопрос о свободе. Но этот ответ слишком безмерен, слишком сногсшибателен, Мальдорор слишком велик для любого человеческого порыва. Судите сами как трудно вообразить «свободу», если столь тяжелы даже предварительные условия освобождения от рабства. В середине нашего века Эрих Фромм сказал на конференции посвященной теме «Дзэн-буддизм и психоанализ«: «Большинство людей блуждает по дорогам жизни, оставаясь симбиотически связанным с матерью, отцом, семьей, родом, государством, общественным статусом, деньгами, богами и т.д. Не желая или не в силах порвать пуповину, они остаются рожденными лишь отчасти, более или менее живыми…»

Прочтение «Песен Мальдорора«, постижение и проживание текстов Лотреамона, прохождение сквозь миры абсолютной жестокости, расплавления своего жалкого эго, своей отвратительной, тщедушной, наглой и уродской индивидуальности в кристальных водах священного безумия этих песен – это восхитительное, фасцинативное текстовое Nigredo, инициатическая путрефакция «ветхого адама», этого «внутреннего обывателя» – только это делает наше сознание, наше интериорное зерно, наш вкус в конце концов «впервые ценным». Диссолюция, коррозивные воды жестоко трансцендентного смысла. Грамматика как инструмент абсолютного ужаса. Математически точное описание Абсолютно Иррационального…

Граф Лотреамон. Неизбежный призрак, с которым мы сталкиваемся сквозь время и пространство. Вы идете по улице, смотрите на витрины, углубившись в рваный ритм своих не очень интересных мыслей или разглядывая аляповатые фигуры прохожих, колышущихся в туманном движении к совершенно неясной, конечно, отсутствующей, но скрывающей свое отсутствие гипнозом бытового идиотизма – цели… Но по параллельной улице, по череде переулков и дворов движется какая-то зловещая фигура. Она то приближается к вам и ее уже можно различить на перекрестке, то снова уходит в глубь… Как бумеранг, как ритмичные часы, как смутный абрис того, что вы увидите сразу после вашей неизбежной смерти – ведь не думаете ли вы, в самом деле, что будете жить вечно? Как бумеранг. Вы не ошиблись – это Мальдорор. Он совсем не состарился. Его волосы такие же светлые, кожа такая же белая, а глаза – эти глаза – они столь холодны и лазурны. У него, естественно, есть американский складной нож – тот самый, которым он выпотрошил столько тушек – и будьте уверены, он знает как с ним поступать.

«…иногда я просто не могу вспомнить, как набрел на тот или иной роман или рассказ. В этом случае зерном вещи оказывается скорее образ, нежели идея, ментальная фотография настолько сильная, что она в конце концов вызывает к жизни характеры и события – как ультразвуковой свисток, говорят, заставляет отозваться всех псов округи. И для меня вот что еще является истинной загадкой творчества: истории, которые появляются без предшественников, приходят сами по себе. «Зеленая миля» началась с образа огромного негра, который стоит в тюремной камере и смотрит, как приближается заключенный, продающий сладости и сигареты со старой металлической тачки со скрипучим колесом. «Буря столетия» также родилась из образа, связанного с тюрьмой: такой же человек (только не черный, а белый) сидит на нарах у себя в камере, подтянув под себя ноги и положив руки на колени, и не мигает. Это не джентльмен и не тот хороший человек, которым оказался Джон Коффи в «Зеленой миле«; это человек крайне плохой. Может быть, вообще не человек. Каждый раз, когда моя мысль к нему возвращалась (за рулем машины, в кабинете окулиста в ожидании закапывания в глаза, или хуже того – ночью во время бессонницы при выключенном свете), он был все страшнее и страшнее. Все так же сидел на нарах и не шевелился, но был каждый раз чуть страшнее. Чуть меньше похож на человека и чуть больше на.., скажем, на то, что было под этой внешней оболочкой.

Постепенно повествование стало разворачиваться от этого человека.., или чем бы он там ни был. Человек сидит на нарах. Нары в камере. Камера в задней части магазина-склада островного городка Литтл-Толл-Айленд, который я иногда мысленно называл «Остров Долорес Клейборн». Почему в магазине-складе? Потому что общине столь малой, как Литтл-Толл-Айленд, полицейский участок не нужен – нужен только кто-то, кто по совместительству выполняет обязанности констебля – занимается, скажем, буйными пьяницами или укрощает рыбака с плохим характером, который не прочь поучить кулаком собственную жену. Так кто же будет этим констеблем? Конечно же, Майк Андерсон, владелец и рабочий «Магазина-склада Андерсона». Вполне приличный мужик, и отлично справляется с пьяными или вспыльчивыми рыбаками.., но что он будет делать, если столкнется с чем-то по-настоящему страшным? Например, с таким, как злобный демон, который вселился в Ригана в «Экзорцисте«? Когда появится что-то, что будет просто сидеть в импровизированной тюремной камере Майка Андерсона, глядеть и ждать…

Чего?

Как чего – бури, конечно. Бури Века. Такой бури, которая полностью отрежет Литтл-Толл-Айленд от материка, оставив его справляться собственными силами. Снег красив, снег смертоносен, снег – это занавес вроде того, которым маг скрывает ловкость своих рук. Отрезанный от мира, скрытый снегом, мой призрак-страшилище (у меня уже установилось для него имя – Андре Линож) может натворить много вреда. И хуже всего – даже не покидая своих нар, где сидит, подобрав ноги и обняв колени.

До этого я мысленно дошел в октябре-ноябре девяносто шестого: плохой человек (или, быть может, чудовище под маской человека) в тюремной камере, буря посильнее той, что полностью парализовала северо-восточный коридор в середине семидесятых, община, предоставленная собственным силам. Меня , пугала задача воссоздания всей общины (такое я уже делал в двух романах – «Жребий Салема» и «Необходимое за действительное«, и это адская работа), но манили возможности. И еще я знал, что дошел до момента, когда надо либо писать, либо потерять эту возможность. Мысли более завершенные – другими словами, большинство из них – могут держаться довольно долго, но повествование, возникшее из одинокого образа, существующее почти целиком лишь в потенции – вещь куда менее стойкая.»

«Из бьюика 8″

«Весной 1999 года я вел машину из Флориды, где мы с женой зимовали, обратно в Мэн. На второй день пути я остановился возле сельской заправки сразу после въезда в Пенсильванию, такое милое старомодное место, где к твоей машине подходит человек, заливает бензин и спрашивает, как жизнь и за кого ты болеешь в чемпионате Америки.

Этому я сказал, что жизнь вполне, а болею я за «Дюка». Потом я зашел за здание, направляясь в туалет. Рядом со станцией пробегал ручеек, вздувшийся от таяния снегов, и я, выйдя из туалета, прошел чуть вниз по склону, усыпанному выброшенными ступицами колес и деталями двигателей, чтобы поближе посмотреть на воду. На земле еще кое-где лежал снег. Я поскользнулся и стал сползать к обрыву. Ухватившись за выброшенный двигатель, я остановился, не успев всерьез начать падение, но, вставая, сообразил, что мог слететь до самой воды, и меня бы унесло. Невольно я задумался: если бы так вышло, когда бы позвонил в полицию штата заправщик, если бы моя машина, новенький «линкольн», так и осталась стоять перед бензоколонкой? Вернувшись к дороге, я имел два приобретения: мокрую от падения задницу и колоссальную идею новой вещи…

В ней таинственный человек в черном пальто – похоже, не человек, а какое-то чужое существо, неловко замаскированное под человека, бросает машину перед маленькой бензозаправкой в глубинке Пенсильвании. Машина похожа на старый «бьюик-специал» конца пятидесятых, но это не больше «бьюик», чем обладатель черного пальто – человек…»

«Кладбище домашних животных»

«Кладбище домашних животных» выросло из горя моей дочери, когда ее любимого кота Смаки переехало машиной на хайвее возле нашего дома…»

«Кристина»

«Однажды ночью, подъезжая к дому, я обратил внимание на то, что число на одометре моей машины изменилось с 9.999,9 на 10.000. Я задумался о том, как развивался бы сюжет рассказа об одометре, который движется в обратном направлении. Я подумал, что машина, вместо того, чтобы стареть, могла бы молодеть и, в конце концов, просто распасться на комплектующие части. На следующий день я начал работать над этим рассказом. Я думал, что это будет забавная короткая история в стиле «Американского Граффити«. Вместо этого получился довольно объемный сверхъестественный роман о друзьях, подругах и… Кристине.»

«Кэрри»

«Во время учебы в колледже мой брат Дэйв летом подрабатывал уборщиком в средней школе Брунсвика – своей бывшей альма-матер. Однажды я там тоже проработал часть лета…

…Как-то раз мне пришлось отскребать ржавчину со стен туалета для девочек. Я оглядывал помещение с заинтересованностью юного мусульманина, попавшего на женскую половину дома. Комната была точно такая же, как для мальчиков, и при этом совсем другая. Писсуаров, конечно, не было, зато были два металлических ящика на стенах – без надписей и совсем не того размера, что для бумажных полотенец. Я спросил, что в этих ящиках. «Писькины затычки, – сказал мне Гарри. – Для определенных дней месяца».

И еще душевые, не так, как у мальчиков, были снабжены перекладинами с розовыми пластиковыми занавесками. Чтобы душ можно было принять в уединении. Я заметил эту разницу вслух, и Гарри пожал плечами:
– Наверно, девочки больше стесняются раздеваться.

Мне как-то вспомнился этот день, когда я работал в прачечной, и мне представилось начало повести: девочки моются в душевой, где никаких тебе ни занавесок, ни уединения. И тут у одной из них начинаются месячные. Только она про это не знает, и остальные девочки – шокированные, потрясенные, заинтересованные – бросаются к ней с гигиеническими салфетками. Или тампонами, как назвал Гарри эти писькины затычки. Она начинает кричать. Сколько крови! Она думает, что умирает, что товарки над ней насмехаются, пока она истекает кровью… она реагирует… она отбивается… только как?

Мне до того случилось читать в журнале «Лайф» статью, полагавшую, что по крайней мере некоторые сообщения о полтергейсте могут объясняться проявлением телекинеза – так называется перемещение предметов силой мысли. Были признаки, допускающие предположение, что такая сила может проявляться у людей молодых, особенно у девочек в ранний период созревания, как раз перед первой…

Ух ты! Две отдельные идеи – подростковая жестокость и телекинез – сошлись воедино и дали мне идею вещи».

«Лангольеры»

«Истории приходят ко мне в голову в самое разное время и в самых неожиданных местах: в машине, под душем или когда лениво глазеешь на собравшихся на вечеринке, стоя с бокалом в руке. Пару раз сюжеты для моих будущих произведений рождались во сне. Мне не свойственно садиться за письменный стол, когда рождается интересный сюжет. У меня нет специальной записной книжки, куда бы я заносил свои мысли. Мне постоянно что-нибудь приходит в голову, но только незначительный процент идей представляет собой какую-то ценность. У меня в голове, как в компьютере, имеется специальный файл, в котором я храню наиболее интересные идеи. Неудачные идеи саморазрушаются, как какая-нибудь пленка в центре управления полетом перед началом очередного космического путешествия (знакомый сценарий, не правда ли?). С хорошими сюжетами такого не происходит. Время от времени я заглядываю в этот файл, чтобы поискать что-нибудь заслуживающее внимание, и почти всегда откапываю несколько неплохих сюжетцев с четко прослеживаемым центральным образом.

Что касается «Лангольеров», то их центральным образом была женщина, закрывающая рукой трещину в пассажирском авиалайнере.

Я повторял себе, что незачем браться за этот сюжет, поскольку ничего не смыслю в гражданской авиации. Однако стоило мне очередной раз войти в файл, как женщина была тут как тут. Дело дошло до того, что через некоторое время я начал ощущать запах ее духов (это были L’Envoi), видел ее зеленые глаза, слышал ее прерывистое дыхание испуганного человека.

Однажды ночью, уже засыпая, я понял, что эта женщина – дух.

Вспоминаю, как я тут же сел, свесив босые ноги с дивана на пол. Включил свет. Некоторое время сидел, ни о чем не думая. Разве только мое второе «я», энергичная личность внутри меня, которая выполняет всю работу, развило бурную деятельность, то есть расчищало рабочее место от всякого хлама, подготавливая все необходимое для предстоящих творческих буден. На следующий день я – или он – засел за письменный стол…»

«Мизери»

«Мизери» вдохновил рассказ Эвелин Вауг под названием «Человек, который любил Диккенса«: «Это пришло ко мне, когда я клевал носом во время перелета Нью-Йорк – Лондон на Конкорде. Рассказ Вауг был про мужчину в Южной Африке, который был пленником вождя, влюбленного в истории Чарльза Диккенса и заставлял мужчину читать их ему. Я подумал о том, что было бы, если бы этим пленником был сам Диккенс.»

«В начале восьмидесятых годов мы с женой ездили в Лондон – комбинация деловой и развлекательной поездки. В самолете я заснул, и мне приснился сон о популярном писателе (может, это был я, а может, и нет, но уж точно это не был Джеймс Каан), попавшем в когти психически больной поклонницы, живущей на ферме где-то у черта на куличках. Это была женщина, одинокая из-за развивающейся мании преследования. В сарае она держала кое-какую живность, в том числе любимую хрюшку Мизери. Ее назвали в честь сквозной главной героини дамских романов-бестселлеров автора. Из этого сна мне яснее всего запомнились слова, сказанные женщиной писателю – у него была сломана нога, и он был заперт в задней спальне, как пленник. Я записал это на солфетке от коктейля компании «Америкен Эйрлайнз», чтобы не забыть, и засунул в карман. Потом где-то я салфетку потерял, но почти все записанное помню.

Говорит серьезно, но никогда не смотрит прямо в глаза. Крупная женщина, вся плотная, полное отсутствие брешей. (Что бы это ни значило; я ведь только что проснулся). «Нет, сэр, это не была злая шутка, когда я назвала мою свинью Мизери. Прошу вас так не думать, сэр. Нет, я так назвала ее в духе почитания своего кумира, что есть самая чистая на свете любовь. Вам должно быть приятно».

«Нужные вещи»

«Я полагаю, что я был одним из немногих людей в Соединенных Штатах, которые думали, что восмидесятые были по настоящему забавны. Это было десятилетие, в которе люди решали, по крайней мере, как минимум некоторое время, что жадность это хорошо и лицемерие было лишь просто другим средством жизни. Это было последнее «ура» сигаретам, небезопасному сексу и всем видам наркоты. Это была пора заключительного распада Поколения Любви и Мира, ухода Большого Копа что, я думаю, было причиной для смеха… либо плача.

Я думал об этом, когда возвращался домой с баскетбольной игры, и мои мысли были сосредоточены на Джиме и Тамми Фэй Баккере из ПиТиЭл Клаб. Мне пришло в голову, что в восьмидесятые на все была навешена своя ценовая бирка, что десятилетие было буквально распродажей столетия. И заключительными вещами в списке были честь, честность, чувство собственного достоинства и скромность.

Ко времени, когда я добрался до дома, я решил вернуть восьмидесятые в маленький городок, в лавку под названием «Нужные вещи» и… посмотрите, что из этого вышло. Я велел себе сделать все это легким и сюрреалистичным, как если бы я все время думал про конуру Баккера, оборудованную обогревателями и водопроводом, и тогда все будет о’кей. И вот, что из этого вышло. На книгу было немного положительных отзывов. Большинство критиков либо не поняли, либо не оценили шутку. Тем не менее, читателям она понравилась, а это для меня главное.»

«Оно»

«В 1978-м моя семья жила в Боулдере, шт. Колорадо. Однажды, когда мы возвращались после обеда в пиццерии, наш новый AMC Matador буквально потерял коробку передач. Чертова штуковина выпала на Перл-стрит. По настоящему трудно стоять посередине занятой улицы, глупо улыбаясь, в то время как люди изучают ваш хренов автомобиль и большую, замасленную штуковину лежащую под ним. Двумя днями позже часов в пять вечера позвонили из агентства по продаже автомобилей.

Все в порядке – я могу забрать машину в любое время. Агентство находилось тремя милями далее. Я подумал о том, что нужно вызвать такси, но решил, что неплохо будет просто прогуляться. Агентство AMC находилось в индустриальной зоне, находившейся в пустынной полосе, в миле от ленты фаст-фудов, бензоколонок, которые отмечают восточный угол Боулдера.

Узкая неосвещенная дорога вела к этой заставе. К тому времени, как я добрался к этой дороге, уже смеркалось – в горах сумерки наступаю очень быстро – и я осознавал, что я был один. Через четверть мили по этой дороге, встретился деревянный мостик – горбатый и странно старомодный. Я прошел по нему. Я был одет в ковбойские ботинки со стоптанными каблуками и звуки, который они издали на досках, звучали как глухие удары. Я подумал о сказке про трех козлят и представил, что если бы внизу находился поджидающий меня тролль: «Кто идет по моему мосту?». Внезапно я захотел написать роман о настоящем тролле, сидящем под настоящим мостом.

Я остановился и подумал о Марианне Мур, что-то о «настоящих жабах в воображаемых садах», которые стали у меня «настоящими троллями в воображаемых садах». Хорошая идея как йо-йо – может повиснуть на конце строки, но не умереть, а только заснуть. Обычно она возвращается обратно в вашу ладонь. Я забыл о мосте и тролле, когда забирал мою машину и подписывал бумаги, но они вернулись ко мне в следующие два года.

Я решил, что мост может быть некоторым символом, точкой старта. Я начал думать о Бангоре, где я жил, о городе со странным каналом, разделяющим его, и решил что мостом может быть город, если под ним что-то скрывается. Что находится под городом? Туннели. Сточные трубы. Ах! Прелестное местечко для тролля! Тролли должны жить в канализации!

Прошел год. Йо-йо оставался внизу своей резинки, спал, а затем он вернулся обратно. Я начал вспоминать Стратфорд, шт. Коннектикут, где я жил одно время, будучи ребенком. В Стратфорде была библиотека, в которой взрослая и детская библиотеки соединялись коротким коридором. Я решил, что коридор также был мостом, на котором каждый ребенок-козленок должен подвергаться риску – ловушке взросления.

Приблизительно шесть месяцев я раздумывал о том, как такая история могла развиваться, о том, как мог быть воссоздан эффект рикошета от перемешивания историй о детях и взрослых, которыми они стали. Как-то, летом 1981-го я понял, что я должен написать о тролле под мостом, или же оставить его всего лишь неодушевленным ОНО навсегда.»

1. Сцена затопления Барренса

«Наша новая квартира на третьем этаже была на Уэст-боард-стрит. В квартале вниз по холму, неподалеку от универмага «Теддиз» и напротив магазина строительных материалов «Барретс», располагался сильно заросший пустырь, на дальнем конце – свалка и рельсы посередине. Туда я часто возвращаюсь в своем воображении, этот пустырь снова и снова всплывает под разными именами в моих книгах. В «Оно» дети называют его Пустырем, мы его называли джунглями…
…Дэйв был отличным братом, но слишком умным для своих десяти лет. Из-за своих мозгов он всегда попадал в беду, и в какой-то момент (наверное, после того как я подтерся ядовитым плющом) он сообразил, что имеет смысл звать в компанию братца Стива, когда в воздухе пахнет паленым. Дэйв никогда не просил меня поддержать все его проказы, часто блестящие – он не был ни ябедой, ни трусом, – но были случаи, когда он просил меня разделить ответственность. Потому мы и влипли оба, когда Дэйв запрудил ручеек, текущий через джунгли, и залил приличный кусок внизу Уэст-боард-стрит…».

2. Сцена c холодильником

«Иногда, сны приходят очень вовремя. Когда я работал над романом «Оно», который был по-настоящему длинной книгой, сон помог мне в переломный момент. Я вложил много времени и усилий в идею относительно способности закончить эту огромную, длинную книгу. Когда я работаю на чем-нибудь, я вижу книги, законченные книги. И, в определенном роде, идея книги уже находится в ней самой. Я не затрачиваю много усилий на то чтобы придумать идею, я только выкапываю идею из песка, как будто это древний артефакт. Фокус состоит в том, чтобы извлечь без повреждений из этого предмета как можно больше, сведя повреждения к минимуму. Конечно же, вы всегда повреждаете его – я имею ввиду, что вы никогда не получаете идею полностью, такой какая она есть, но, если вы действительно были осторожны (или же если вы удачливы), то вы сможете благополучно откопать большую ее часть.

Когда я нахожусь в процессе работы, я никогда не знаю, какой у книги будет конец, я не знаю, что выйдет из-под моего пера в результате. У меня есть идея, указывающая на направление, в котором я хочу (или же надеюсь), чтобы история развивалась в дальнейшем. Но в целом, я подобен хвосту бумажного змея. Я не ощущаю себя змеем, или ветром, который его надувает – я только хвост змея. И если я знаю, когда я приземлюсь, что со мной происходит или произойдет сегодня, завтра и послезавтра, то я счастлив. Но в целом, я подобен хвосту бумажного змея. Я не ощущаю себя змеем, или ветром, который его надувает – я только хвост змея. И если я знаю, когда я приземлюсь, что со мной происходит или произойдет сегодня, завтра и послезавтра, то я счастлив.

Так вот, в конце концов, я добрался до точки, после которой уже не видел, что впереди. С каждым днем я приближался все ближе к месту, где должна была появиться одна из моих героев, маленькая девочка (я не думаю о них, что они хорошие герои, или что они плохие герои, это просто мои герои), и где остальные должны были ее найти.

Я не знал, что с нею произойдет. И это чрезвычайно нервировало меня. Ведь этот путь не вел к завершению книги. Внезапно вы оказываетесь в точке, где нет ничего – это как внезапно лопнувшая струна, в результате чего вы не можете получить приза. У меня было готово уже 7 800 страниц, и я уже не мог остановиться. Помню, что как-то ночью я ложился в постель, повторяя про себя: «Я должен найти идею! Я должен найти идею!» Я заснул, и мне приснилось, что я оказался на автомобильной свалке, на которой моя история застопорилась.

Очевидно, что я был девочкой. Никакой другой девочки во сне не было. Там был только я. И на этой свалке была куча старых холодильников. Я открыл один и увидел этих тварей среди ржавых полок. Они были похожи на макаронины и подрагивали на ветерке. Затем одна из них расправила крылья, вылетела и села мне на руку. Стало тепло, как от укола новокаина или чего-то подобного, и цвет тельца твари стал меняться с белого на красный. Я понял, что тварь обезболила место укуса, и принялось высасывать мою кровь. Тут они все начали вылетать из холодильника и садиться на меня. Это были пиявки, напоминающие макароны. И они раздувались. Я проснулся и был очень напуган. Но я был также просто счастлив, поскольку теперь я знал, что должно произойти. Я взял сон и описал его в книге. Просто бросил его в книгу, совершенно ничего не изменив.»

«Темная половина»

«В «Темной половине» я пытался ответить на вопрос «Где вы берете свои идеи?». Я думаю, что внутри у большинства писателей скрывается другая личность. Хотя, она не обязательно темная и не обязательно занимает целую половину. Я подумал, что это было бы забавно – написать историю о писателе, чья муза полностью вырывается на свободу. Здесь была одна проблема – я не знал как закончить историю. Затем, день спустя я ехал в мой офис и увидел огромную стаю ворон, достаточную для того, чтобы закрыть собой все небо, взлетевшую «как один». Они заставили меня подумать о поэме Говарда Лавкрафта под названием «Психопомы», о птице, которая была эмиссаром смерти и переносила посыльного между страной населенной смертными и потусторонним миром. В тот же момент, я понял, как распорядиться Джорджем Старком – все, что я должен был сделать – это поехать домой и начать работу.»

«Туман»

«…»Туман» я написал осенью 1976 года для сборника новых произведений, который готовил мой агент Кирби Маккоули. Маккоули двумя или тремя годами раньше выпустил еще одну книгу, которую назвал «Страшилки». В мягкой обложке. Новую книгу предполагалось выпускать в переплете, то есть проект стоил куда больших денег. Назвал он ее «Темные силы». Кирби хотел получить от меня рассказ или повесть и проявил не только настойчивость, но и… дипломатичность. Последнее, насколько я понимаю, и отличает действительно хорошего агента. Я не мог ничего придумать. Чем больше я думал, тем больше усилий тратилось попусту. Я уже начал подозревать, что встроенная в мою голову машина, пишущая короткие рассказы, или остановилась на ремонт, или безнадежно сломалась. А потом случилась гроза, описание которой вы можете найти в этой повести. Над Длинным озером в Бриджтоне, где мы жили в то время, разверзлись хляби небесные, и я настоял на том, чтобы мое семейство спустилось вместе со мной вниз (хотя мою жену зовут Табита. Стефани – имя ее сестры). Поездка в супермаркет (мы отправились туда на следующий день) также нашла место в повести, хотя мне и не пришлось ехать в компании такой одиозной личности, как Нортон: в реальной жизни в летнем коттедже, куда я поселил Нортона, живут очень приятные люди, доктор Ралф Дрюз и его жена.

В супермаркете моя муза внезапно вернулась ко мне – случилось это, как всегда, без предупреждения. Я стоял в центральном проходе, выбирая приправу для хот-догов, когда перед моим мысленным взором возникла большая доисторическая птица, прокладывающая путь к мясному прилавку; сшибая банки с ананасовым компотом и бутылки томатного соуса. К тому времени, как я и мой сын Джо встали в очередь в кассу, я уже обдумывал историю о людях, пришедших в супермаркет за покупками и оказавшихся в западне: супермаркет осадили доисторические животные. Я подумал, что получится неплохо: эдакий вариант «Аламо» в постановке Берта И. Гордона. Половину повести я написал тем же вечером, вторую – на следующей неделе. Кирби просил рассказ, а не повесть, но написанное мною ему понравилось, и он включил ее в книгу. Я же поначалу относился к «Туману» скептически, пока полностью не переписал повесть. Особенно меня не устраивала сюжетная линия, связанная с Дэвидом Дрэйтоном (он спал с Амандой и так и не узнал, что случилось с его женой). Я решил, что здесь выбран самый легкий путь. Но, переписывая повесть, я поймал нужный ритм, который и сохранил до последней страницы. «Туман» удался мне лучше, чем многие другие повести («Способный ученик» из «Четырёх сезонов» – особенно удачный пример свойственной мне болезни: литературной слоновости).

Ключом к этому ритму стало сознательное использование первой фразы, которую я просто выдрал из блестящего романа Дугласа Фэйрбейрна «Стрельба». Эта фраза стала для меня квинтэссенцией всей повести, эдаким заклинанием из учения «дзэн». Должен отметить, что мне также очень по душе метафора, посредством которой Дэвид Дрэйтон дает понять, что его возможности имеют свои пределы; понравилось мне и то, что повесть динамична и вызывает веселые улыбки: вы словно смотрите ее, обняв за плечо подругу (друга). И без труда можете представить себе вторую серию.»

Благодарим русскоязычный сайт, посвященный творчеству Стивена Кинга, за помощь в подготовке материала.