…Если говорить о том, что сейчас называют либеральной западной цивилизацией, то лично у меня главная к ней претензия — это то, что она не либеральная, в том смысле, как это понимали классические либералы. В этом смысле мне бы очень хотелось, чтобы всем стала ясна ложь, заложенная в её названии. Для начала. Это, между прочим, уже шаг к её уничтожению, для чего не нужно располагать никакими фантастическими силами. Безусловно, сложившаяся система отношений, которая навязывается как универсальная и которая имеет совершенно чёткие и понятные центры навязывания, чётко обозначенную политику навязывания и чётко обозначенные собственные задачи — это опасное явление. И я бы его, наверное, уничтожил. Если допустить, что я располагаю неким демиургическим всемогуществом, то я бы уничтожал её, как уничтожает врач онколог раковую опухоль, метастазы. Я бы очень тщательно выбирал, где бы провести линию разреза, чтобы не задеть здоровые ткани. Для меня современное развитие т.н. «либерального западного проекта» подобно злокачественному заболеванию. То есть некоторая совокупность внутренне здоровых идей, которые формулировались в XVII, XVIII веках, и которые парадоксальным образом породили как эту т.н. либеральную цивилизацию, так и её самых яростных противников, как справа, так и слева. Все они выросли из одного корня. Из корня постановки вопроса по отношению к той традиции в контексте средневековой северной европейской культуры. Там, безусловно, было много здоровых идей, которые нужно чётко отделить от их практического воплощения, от их интерпретации и их манипуляции, произошедшей в более позднее время. Но сам этот нарост в виде современного либерализма, я бы конечно уничтожил без малейшего сожаления и совершенно беспощадно. При этом, если мы говорим, что цивилизация — это есть отношения, то есть и носители этих отношений. Есть люди, которые практически неисправимы, с ними разговаривать практически бесполезно. Следовательно при подобной хирургической операции мне пришлось бы пожертвовать ими. Это бесспорно.

…Я считаю себя человеком, у которого есть активная позиция. При определённых стечениях исторических обстоятельств эта позиция может стать революционной. Но, конечно, профессиональным революционером я себя не считаю. Я, всё-таки, художник по преимуществу, издатель, поэт, публицист. Но какую точно я позицию никогда не разделял — это позицию так сказать «революциофобов», которые говорят, что при любой ситуации лучше спокойствие… Существует огромное количество ситуаций, при которых компромисс — это плохо, компромисс — это невозможно, компромисс — это поражение. И тогда революция остаётся единственным выходом. И мне кажется, что любой интеллектуально активный человек, у которого своя метафизическая позиция, свои жёсткие требования, своё чёрное и белое, своё добро и зло, свой Бог и Дьявол — он не может сказать вслух, что революция в любом случае — это плохо и он на неё не согласен. Мне кажется, что боязнь революции присуща тем людям, у которых нет чёткой метафизической позиции, которые заботятся прежде всего о своей собственной биосохранности. Ну то есть то, что называется мещанин, обыватель.

…у меня сложная этическая философия, на формирование которой влияло и радикальное христианство, а частично и левый дискурс — марксистский. Я затрудняюсь с точным самопозиционированием. Я предпочитаю жить в ожидании появления идеологии, которая меня полностью удовлетворит. Но я считаю, что традиционные политические дискурсы в определённой степени исчерпаны. Требуется их радикальное переосмысление, чтобы мы смогли заговорить на языке нового времени. Требуется синтез всего положительного, что было в этих дискурсах, чтобы дать новый источник сопротивления внутри человечества в целом и внутри отдельных его частей.

…Вот эта постоянная направленность куда-то в прошлое и, самое главное, непонимание того, что любой реальный успешный проект сегодня, в эпоху глобализации, должен, даже если он национально сформулирован в своей основе, носить глобалистический вектор. Он не должен быть изоляционистским. Любой изоляционистский проект в этом смысле — это сразу превращение из субъекта истории в объект истории.

Уже давно не секрет, что большинство достижений, облегчающих наш быт, были изобретены и внедрены в жизнь нацистскими учеными еще в 40-х годах прошлого века. Не исключением стал один из самых популярных бытовых приборов, украшающих наши кухни – микроволновая печь. Адольф Гитлер верно ранжировал приоритеты – быстрое приготовление пищи для войск сокращало время ее же приема, и увеличивало потенциал мобилизованных сил для захвата новых территорий.

made by 04

Побочные эффекты были обнаружены не сразу, а лишь в сентябре 1942 года донеслись тревожные вести с поля боя! Массовое помутнение рассудка у людей из обслуживающего персонала заставило Гитлера отозвать нововведение из армий для дальнейших исследований, в ходе которых было обнаружено, что радиоволны высокой частоты способны вызывать не только безобидное вращение молекул воды в приготовляемой пище, но и наносить серьезный вред здоровью арийского народа. Обезумившие повара с пеной у рта и с тесаками в руках, вслух декламировали отрывки произведений деструктивной, с точки зрения нацистской Германии, литературы; призывали евреев обратиться в зороастризм и поклоняться священной Радиоволне! 10 сентября, в 8 часов утра, кровавые струи ударили в небо Ленинграда – отрубленные кисти подбрасывал осенний ветер, город купался в красном.

15-го сентября, руководством Третьего Рейха было принято общее решение – использовать преобразованные магнетроны (основа печи СВЧ), как грозное оружие для порабощения мира! Кто знает, каким бы был исход войны, если бы доблестные советские разведчики вовремя не донесли Жукову о радиоизлучателях, расположенных вокруг СССР? И кто мог догадаться, что перманентное зомбирование способно снова превратить грозное оружие массового поражения в один из самых популярных бытовых электроприборов. Сочувствующие японские фашисты из фирмы Sharp наладили выпуск первой серийной бытовой микроволновой печи в 1962 году, тем самым обрекли человечество на кухонный холокост. Потребители чувствовали скрытую угрозу, и первоначально, спрос на изделие был невысок. Мировое закулисье усыпило вашу бдительность: теперь микроволновка решает, о чем ты будешь думать и что покупать!

made by 04

Но не все так плохо: усатый светоч Михаил Боярский придумал способ поглощения волн – антимагнетрон, и вмонтировал его в шляпу, обезопасив себя от губительного воздействия радиоволн. Вот ответ на главный вопрос мироздания – почему главная «каналья» страны никогда не снимает шляпы и топит свое горе в реках алкоголя?! Он сознательно лишил себя аутентичных атрибутов, необходимых для реализации артиста.

2 проблемы Михаила Боярского:
1) он не может пользоваться мобильным телефоном;
2) он не может давать интервью в прямом эфире (телевизионное оборудование, к сожаленью, не защищено от шляпы-антимагнетрона)

Михаил спасает человечество каждый день. Это он стоит на страже ваших страхов, сдерживая церберов сатаны. Он вывел из строя коллайдер, зная, к каким последствиям это может привести! Спаси себя от смерти – купи гениальную шляпу Боярского и билет на его ближайший концерт!!!

Пространство глянца – это не только стилизованная пошлость и пластик, это еще и фюрер дней наших. После тонны цветной макулатуры мне начинает казаться, что я облизал техасскую галюциногенную жабу. Среди мишуры красивых страниц очень душно. Там нет ни жизни, ни правды, ни свежего воздуха. Постмодернизм, облекая всё в игровую форму, нивелирует расстояние между массовым и элитарным потребителем: улыбка Чубакки ничем не уступает силликоновым губам Анджелины Джоли. Один образ замещается другим. Как завещал Геринг: «В своем штабе я сам решаю, кто еврей«. Симулякр роскошнго стиля жизни постепенно приходит в негодность. Все те трупы, которые изображены на обложках дорогих модных журналов – уже ждут своей очереди в крематорий. Общепринятые стандарты шика и роскоши – выдумка одной нездоровой головы. Наш мессия пришел, чтобы спасти нас от всех этих больных зомби, одержимых «красивой жизнью».

Вуки – это страсть и похоть, концентрированный секс и квинтэссенция правды. Кривые зубы, неправильный прикус, коллаген в губах, томный взгляд, шерсть и влажные носы.

Пожалуй, наиболее широко известным и трогательным результатом воздействия телевидения является осанка школьников младших классов при чтении. Независимо от того, насколько хорошо они видят, с приходом телевидения они стали держать печатный текст на расстоянии 6,5 дюймов от глаз. Наши дети пытаются относиться к печатной странице так же, как если бы перед ними было вовлекающее в процесс восприятия все органы чувств телевизионное изображение. Превосходно демонстрируя скрытые в нашей психике возможности подражания, они четко следуют предписаниям, полученным от общения с телевизором. Они сосредоточенно вглядываются в текст, относятся к нему как исследователи, они погружаются в него, полностью вовлекаясь в восприятие. Они делают то, чему научились, когда еще имели дело только с комиксами: ведь иконографические изображения, присущие комиксу, действуют как прохладные средства общения. Телевидение намного усилило этот тип восприятия. И вот вдруг эти дети сталкиваются с печатным текстом, который, со своей однообразной организацией, заставляющей глаза быстро скользить по строчкам, действует как горячее средство общения. Не понимая толком, что случилось, они пытаются и к печатному тексту относиться, как если бы он требовал многосенсорного восприятия. Но ведь здесь совсем не то. Чтобы читать печатный текст, нужно всего лишь одно только зрение, а не согласованная работа всех органов чувств.

Когда детей исследуют с помощью камеры Макуорта (прибора, позволяющего наблюдать движение глаза по телевизионному изображению), то становится ясно, что их привлекают на экране не те или иные действия сами по себе, а ответные реакции на них (не акции, а реакции). Даже при показе сцен насилия глаза детей редко отрываются от лиц актеров. Такое необычное поведение свидетельствует об очень прохладном, то есть вовлекающем в восприятие различные органы чувств, характере телевидения. (…)

Телевидение подходит скорее для передачи того, что непосредственно происходит, чем для заранее оформленных, однозначных по смыслу сообщений. Отсюда понятны большие неудобства, связанные с его использованием в политике. В статье Эдит Эфрон («Ти-Ви гайд», 1963, 18-24 мая) телевидение названо «робким гигантом» как раз из-за его неприспособленности к освещению горячих, слишком определенных, резко выраженных проблем: «Несмотря на отсутствие официальной цензуры, введенные телекомпаниями самоограничения заставляют их обходить многие из центральных вопросов дня». Будучи прохладным средством общения, телевидение, как полагают некоторые, привело государство к своего рода rigor mortis. Именно необычайно высокая степень вовлечения аудитории в восприятие телевизионного изображения объясняет эту неспособность телевидения справляться с горячими вопросами. Как заметил Говард К. Смит, «телекомпании в восторге, если вы показываете распри в стране, до которой 14 тысяч миль. Им не нужны подлинные конфликты, подлинные разногласия у нас дома». В действительности же людям, привязанным к газете, то есть горячему средству общения, занимающемуся скорее показом столкновения точек зрения, чем целостным (глубинным) вовлечением аудитории в происходящее, понимание особенностей телевидения недоступно. (…)

Несколько лет назад, когда в Торонто было проведено исследование сравнительного влияния различных средств общения, телевидение проявило себя с неожиданной стороны. Четыре группы, составленные из выбранных наугад студентов университета, одновременно получали одну и ту же информацию о структуре языков до появления письменности. В течение получаса одна группа для этого слушала радио, другая смотрела телевизор, третья слушала лекцию и четвертая читала соответствующий текст. Первые три группы получали информацию от одного и того же выступающего, который просто говорил, не прибегая к другим средствам сообщения. Затем всем группам предложили ответить на контрольные вопросы. Каково же было удивление экспериментаторов, когда бесспорно первое место заняла группа, получившая информацию по телевидению; последующие места заняли группы (соответственно): слушавшие радио, затем – лекцию и читавшие печатный текст. Следующий раз, когда эксперимент был повторен с другими группами, составленными также без какого-либо специального отбора, каждое средство общения использовалось в соответствии со своими особенностями. Радио использовало возможности звука, телевидение – звука и изображения, лектор вовсю пользовался доской и организовал дискуссию, в печатном тексте каждое важное положение выделялось с помощью схем и пр. Особенности каждого средства передачи сообщения применялись, таким образом, весьма интенсивно. И снова телевидение и радио были гораздо эффективнее устной лекции и печатного текста. Но на этот раз, опять же неожиданно для ученых, радио оказалось заметно успешнее телевидения. Далеко не сразу обнаружилось, что все дело в природе телевидения как прохладного, вовлекающего в соучастие средства общения. Поэтому «горячие»", бьющие на эффект приемы уменьшают его действенность. Напротив, радио – это горячее средство общения. Оно работает эффективнее с помощью приемов, усиливающих настоятельность своих сообщений. Радио не вызывает такой высокой степени соучастия аудитории в своих передачах, как телевидение. Его роль состоит в том, чтобы создавать звуковой фон или устранять шумы, как в случае с подростком, открывшим в радиоприемнике средство отгородиться от своего окружения. Телевидение не подходит для создания фона. Оно завлекает вас, и без этого, что называется, не обойтись.

Множество вещей устарело с распространением телевидения. Со всей силой своего влияния оно принялось не только за кинематограф, но и за общенациональные журналы. Даже комиксы утратили свое традиционное место. (…)

Поскольку со времен Гутенберга почти все из употребляемых нами способов общения (technologies), включая сферу развлечения, были не прохладными, а горячими, предполагавшими не целостное, а фрагментарное восприятие, и ориентировались они не на отношение соучастия в творчестве, а на потребительское отношение, то вряд ли найдется хоть одна область устоявшихся форм общения (начиная с дома и церкви и кончая школой и рынком), спокойствие которых не было бы нарушено. (…)

Общим между телевизионным изображением, с одной стороны, и фотографией и кино – с другой, является лишь использование ими неречевых форм изображения (гештальтов). Телевизионное изображение – это импровизация зрителя. Визуальные характеристики телевизионного изображения невысоки, и оно не застывает перед вами в полной неподвижности. В любом смысле телевизионное изображение – это не фотография, а непрестанно формирующийся контур вещей, как бы пальцем обрисовываемый на экране электронно-лучевой трубки. И этот пластично формирующийся контур больше сродни скульптуре и иконе, чем картине, поскольку свет проходит сквозь экран (а не проецируется на него). При построении телевизионного изображения каждую секунду на экране появляется около трех миллионов точек, а зрителю, чтобы различить это изображение, требуется всего лишь несколько десятков.

Количество единиц информации, появляющихся за одну секунду на киноэкране, на много миллионов больше. Но кинозрителю не нужно резко сокращать их количество. Вместо этого он будет воспринимать изображение на экране таким, каково оно есть. В противоположность ему телезритель, имея дело с техникой, выстраивающей изображение мозаично, бессознательно уподобляется художнику, такому, как Сера или Руо, собирающему образы из абстрактного набора точек. А что будет, если в результате технического прогресса телевизионное изображение по своей информационной насыщенности перестанет отличаться от кинематографического? На это можно ответить вопросом: «Можем ли мы изменить комикс, введя в него светотень и линейную перспективу?»" Очевидно, да, но только комикс при этом исчезнет. То же и в случае с «улучшением» телевизионного изображения. Сейчас оно представляет собой мозаичную сеть из света и темных пятен (а это совсем не кинокадр, даже и очень плохой).

Природе телевизионного изображения, как и любой мозаики, не соответствует третье измерение, но его можно ввести. На телестудии иллюзия третьего измерения создается (правда, в слабой степени) употреблением театральных декораций, но само по себе телевизионное изображение – это плоская двухмерная мозаика. Иллюзия же третьего измерения привносится, как правило, под влиянием привычки к кино и фотографии. Ведь телекамера, в отличие от кинокамеры, не имеет встроенного угла видения (angle of vision). Компания «Истмен Кодак» выпускает сейчас фотоаппарат, который делает не имеющие объема снимки, подобные телевизионному изображению. Что же касается людей, воспитанных на книжной культуре, то есть привыкших к устойчивым точкам зрения и трехмерному пространству, то им очень сложно усваивать свойства двухмерного изображения. Если бы не это, они бы не затруднялись в понимании абстрактного искусства, компания «Дженерал моторе» не путалась бы в проблемах дизайна для своих автомобилей, а массовые журналы знали бы, в каком соотношении размещать статьи и рекламу. Восприятие телевизионного изображения непрестанно требует от нас создания «закрытого» пространства неконтролируемой работой органов чувств, то есть действия, в своей основе динамичного и тактильного (ибо тактильные ощущения требуют не просто контакта кожи с какой-либо вещью, но соучастия всех органов чувств). (…)

Не странно ли, что в 50-е годы телевидение как средство общения сыграло в США такую же революционную роль, как в 30-х годах – радио в Европе? Радио – это средство общения, которое в 20-30-е годы вызвало к жизни племенные и кровнородственные связи в европейском сознании, однако в Англии и Америке его влияние было другим. К тому времени грамотность, а также явившаяся ее продолжением индустриализация так затерли там племенное прошлое, что радио не сумело вызвать какие-либо племенные формы поведения. Однако же десять лет телевидения сумели европеизировать Соединенные Штаты, о чем свидетельствует изменившееся понимание пространства и человеческих отношений. Тем не менее было бы наивным ожидать, что в Англии и Америке телевидение призовет к жизни племенные связи, подобные вызванным радио. Радио вызвало резонанс в речи и памяти, приводя к состоянию истерии. С приходом телевидения в Англию и США бывший там иммунитет к воздействию радио ослаб. Плохо это или хорошо, но телевизионное изображение привело к формированию у этих живущих под влиянием грамотности народов такого единства чувственного восприятия, которого не было у них на протяжении веков. Мудро воздерживаться от оценочных суждений при изучении воздействия средств общения, поскольку, говоря об одних средствах, мы находимся под влиянием других.

Синестезия, или единая жизнь чувства и воображения, долго представлялась несбыточной мечтой западным поэтам, живописцам и другим художникам. Начиная с XVIII века разорванная и обедненная жизнь воображения человека Запада вызывала грусть и смятение, например у Блейка, Йитса и Д.-Г. Лоренса. Они не видели возможности осуществления своей мечты, как это стало возможным с распространением эстетики радио и телевидения. Но сейчас под действием именно этих средств массового общения синестезия оказывается повседневным опытом человека Запада. Западный образ жизни, веками неукоснительно формировавшийся в процессе разделения и специализации органов чувств (где главное место отводилось зрению), не в силах противостоять радио- и телевизионным волнам, накатывающимся на великий возвышающийся у нас на глазах культ абстрактного Индивида.

Влияние телевидения как самого нового и самого импозантного средства из тех, которые продолжают нашу центральную нервную систему с помощью электричества, трудно понять по разным причинам. Поскольку телевидение тотально подействовало на всю нашу жизнь во всех ее личных, социальных и политических аспектах, было бы совершенно нереалистичным пытаться представить результаты его воздействия целостно, то есть визуально. Более доступно «представить» телевидение в рамках единого гештальта, объединяющего данные, собранные почти наугад.

Телевизионное изображение не складывается из большого количества деталей и, в отличие от кино, не несет о них подробной информации. Это аналогично различию между старыми рукописями и печатным текстом. Если для первых характерно свободное начертание, то для второго – однообразная, интенсивно повторяемая точность. Типографский шрифт привнес вкус к точным измерениям и повторяемости, а эти понятия теперь ассоциируются у нас с наукой, с математикой.

Телережиссер отметит, что телевизионная речь не должна быть такой четкой, как в театре. Актеру на телевидении не нужно проецировать (переносить) в сознание аудитории ни свой голос, ни себя самого. Ведь восприятие телевизионного действия – дело весьма интимное, поскольку зритель при этом вовлечен в выявление, или в «завершение», телеизображения, что требует от актера высокой способности к не подготовленным заранее, спонтанно возникающим решениям, которые были бы неуместны в кино и незаметны на сцене. Ибо аудитория участвует во внутренней жизни актера телевидения столь же полно, сколь во внешней жизни кинозвезды. По своим техническим особенностям телевидение тяготеет к крупному плану. В кино крупный план используется, чтобы поразить, в телевидении же это вещь вполне рядовая. И если сфотографировать группу в десяток человек, то на фотографии размером с телеэкран все их лица будут различаться вполне четко. На телеэкране тот же десяток лиц выглядит как группа размытых пятен.

Влияние специфики телевизионного изображения на актера видно из общеизвестных фактов, когда при встрече мы не можем узнать человека, которого каждую неделю видим по телевизору. Не многие из нас столь бдительны, как та воспитательница из детского сада, которая, увидев Гэрри Мура, спросила его: «Как это вы сошли с телеэкрана?» И дикторы программ новостей и актеры сообщают, что на улице к ним часто подходят люди, думающие, что где-то встречали их раньше. В одном интервью Джоан Вудворд спросили о различии между кинозвездой и актрисой телевидения. «Когда я снималась в кино,- сказала она,- я слышала, как люди говорили: «Вот идет Джоан Вудворд». Теперь же говорят: «Вот идет женщина, которую я, кажется, знаю».

Владелец отеля, расположенного в той части Голливуда, где живут многие артисты кино и телевидения, сообщил, что интерес туристов переключился на телезвезд. Более того, большая часть телезвезд – это мужчины, то есть «прохладные» герои, среди же кинозвезд больше женщин, как страстных («горячих») персонажей. Но независимо от пола с приходом телевидения кинозвезды стали занимать более скромное место. Кино, с его четким изображением,- это горячее средство общения. Возможно, самое интересное из наблюдений владельца отеля – желание туристов видеть Перри Мейсона и Вьята Иэрпа. Их не интересовали Раймонд Бэр и Хью ОЪрайэн. Туристы – старые почитатели кино, хотели встретить своих любимцев, как будто те действительно существовали, а не были созданы актерами. Почитатели же звезд телевидения (прохладного средства общения), напротив, хотят узнавать их в той или иной роли.

Похожее изменение во взглядах произошло с распространением книгопечатания. Мало кто интересовался частной жизнью авторов рукописей. Наши комиксы напоминают такие появившиеся задолго до типографских выразительные средства, как рукопись или гравюра на дереве. (…) И вот, несмотря на популярность комиксов, частная жизнь их создателей вызывает так же мало интереса, как и жизнь авторов популярных песен. Авторы же печатной продукции с самого начала чрезвычайно интересовали читателей. Печатные издания – это горячее средство общения. Как кино – своих звезд, они навязывают публике своих авторов. Рукопись же – это прохладное средство общения, не столько выпячивающее автора, сколько завлекающее читателя. То же относится и к телевидению. Телезритель вовлечен в происходящее и соучаствует в нем. И поэтому роль, в которой выступает телезвезда, представляется гораздо привлекательнее, чем ее частная жизнь.

Исследуя средства общения, вы уподобляетесь психиатру, узнающему от своих пациентов больше, чем те сами замечают в себе. Каждый человек, конечно, испытывает гораздо больше, чем понимает. Но именно опыт, а не понимание влияет на поведение в первую очередь, особенно когда речь идет о коллективно используемых средствах и способах общения, воздействие которых на индивида почти неизбежно остается для него тайной.

Может показаться странным, что такое прохладное средство общения, как телевидение, оказывается информативным в гораздо большей степени, чем такое горячее средство общения, как кино. Но хорошо известно, что полминуты телевидения равны в этом плане трем минутам на сцене театра или эстрады. Такой же контраст существует между рукописью и печатным изданием. Для «прохладной» рукописи были типичны сжатые формулировки, тяготеющие к афоризму или аллегории. «Горячая» типографская продукция упрощала язык, «выговаривала» скрытый в нем смысл. Сжатый стиль рукописи пришел в движение под влиянием книгопечатания и, «взорвавшись», распался на более простые элементы.

Прохладное средство общения, будь это устная речь, рукопись или телевидение, предполагает гораздо более активное соучастие, чем горячие средства, дающие четко детализированную информацию. Наверное, поэтому любовники невнятно говорят.

Поскольку слабая определенность телевизионного изображения обеспечивает активное соучастие аудитории, наиболее эффективны те программы, где показываются ситуации, требующие своего завершения. Так, использование телевидения для изучения поэзии позволяет преподавателю заниматься выявлением самого процесса сочинения того или иного произведения. Такое же приглашение аудитории к самостоятельному выявлению и завершению действия предполагается искусством телеактера. Он должен тонко чувствовать потребность в импровизации и обыгрывании каждой фразы, усиливая речевой резонанс жестами и позами и тем самым поддерживая со зрителем интимный контакт, невозможный на громоздком киноэкране или театральной сцене.

Рассказывают про одного нигерийца, который, посмотрев телевизионный вестерн, радостно сказал: «А я и не знал, что человеческая жизнь ценится так дешево на Западе». То, что дело не в этом, следует из поведения наших детей, смотрящих телевизионные вестерны. Эксперименты, использующие специальное оборудование, показывают, что они не отрывают глаз от лиц актеров, даже в сценах насилия. Пистолеты, ножи, кулаки – ничего не интересует их больше выражения лиц. Телевидение-это средство общения, в изображении которого действие (акция) не так важно, как реакция на него.

Страсть телевидения к развертыванию действия перед глазами зрителя и к сложным ответным реакциям на происходящее выдвинула на первый план документальность в телефильме. Кино вполне способно изображать различные процессы, но кинозритель больше расположен не к соучастию, а к пассивному восприятию действия. В кино вестерн, как и документальный фильм, всегда занимал скромное место. Его роль возросла с телевидением, поскольку тема вестерна заключается в призыве «давайте создадим город», и люди вовлекаются в процесс объединения, хотя вначале они были не приспособлены ни к этому делу, ни друг к другу. Более того, телевизионное изображение подходит для передачи разномастной и грубой фактуры характерных для вестерна седел, одежды, шкур и кож, домов, грубо сколоченных из дешевой древесины, холлов гостиниц. Напротив, для работы с кинокамерой больше годятся полированные, отделанные хромом интерьеры ночных клубов и роскошные особняки крупных городов. В этой связи можно отметить, что если в 20-х и 30-х годах все население США находилось под влиянием особенностей кинематографа, то в 50-х и 60-х годах настала очередь телевидения. За десять лет вскормленные телевидением новые формы восприятия действительности, а также склонность к проявлению самостоятельности изменили предпочтение американцев в еде, одежде, жилищном строительстве, развлечениях и автомобилях. (…)

На место политической точки зрения пришла завлекательная политическая жестикуляция. Вместо конечного результата аудитория переключила внимание на процессы, характеризующие политическое действие. В периоды быстрого роста нового четкость очертаний происходящего оказывается размытой. А размытые контуры как раз и характерны для телевизионного изображения, которое само по себе максимально стимулирует рост и поиски новой завершенности. Это можно показать на примере с потребительской культурой, давно подпавшей под влияние ценностей, типичных для безраздельного господства зрительного восприятия. Изменения в жизни американцев, связанные с потерей лояльности к потребительским призывам шоу-бизнеса и торговли, оказались настолько велики, что потрясенные столпы предпринимательской деятельности, от Мэдисон-авеню и «Дженерал Моторс»" до Голливуда и «Дженерал Фудс», принялись за разработку новой стратегии. То действие, которое электрическая связь и соответствующее сжатие мира произвели в межличностных и международных отношениях, телевизионное изображение вызывает в душе человека и чувствах.

Эту революцию чувственного восприятия легко могут объяснить живописцы и скульпторы, ибо с тех пор, как Сезанн отказался в своих картинах от иллюзии линейной перспективы в пользу структурных построений, они пытаются осуществить то же, чего добилось сейчас телевидение в фантастических масштабах. Телевидение – это программа дизайна и жизни, аналогичная Баухаусу. Это реформа образования по Монтессори, которой добавили техническое и финансовое обеспечение. Экстравагантные выпады художников в их борьбе за преобразование западного человека телевидение превратило в вульгарные формы повсеместных изменений в американской жизни. (….)

Широкое распространение прессы, сопровождавшееся внедрением телеграфа, явилось провозвестником мозаичного телевизионного изображения. Коммерческое использование телеграфа началось в Америке в 1844 году, а еще ранее – в Англии. Применение электричества для связи и вызванные этим изменения занимают большое место в поэзии Шелли. В таких вопросах художники обычно опережают ученых на поколение и даже больше. Значение телеграфной мозаики для журналистики было понято Эдгаром По. Свои знания он использовал, чтобы сделать два выдающихся изобретения – символическую поэму и детективный рассказ. Оба жанра требуют от читателя самостоятельной работы. Давая незавершенную картину происходящего. По вовлекал читателя в творческое соучастие, как это позже делали восхищавшиеся им Бодлер, Валери, Т.-С. Элиот и многие другие. По аналогии с динамикой электрической связи писатель создавал конструкции, вовлекающие читающую публику в творческое воссоздание произведения. Но и в наши дни от человека, чувствующего себя элементарной клеточкой потребительского общества, приходится слышать сетования, если ему предлагают довершить рассчитанные на абстрактное восприятие стихотворение, рисунок или любую требующую структурного единства композицию. Уже По, однако, знал, что интерес к глубинным зависимостям обусловлен появлением телеграфной мозаики. Брамины от литературы, книжная культура которых требует, чтобы мысли излагались последовательно, понимаете ли, не видят, в чем дело. Они предпочитают отказываться от соучастия в творчестве. Они приспособились к миру готовой продукции, будь то поэзия, проза или пластическое искусство. И в каждой учебной аудитории эти люди натыкаются на молодежь, под действием телевизионного изображения переключившуюся на тактильные и другие невизуальные способы организации восприятия, характерные для структуры символа и мифа. (…)

Интроспективная жизнь длинных-длинных мыслей и далеких целей… не может сосуществовать с мозаичной формой телевизионного изображения, которая призывает к немедленному погружению в глубину непосредственно происходящего и не признает никаких отсрочек. Способы реализации возможностей, задаваемых телевизионным изображением, при всех своих различиях столь органично дополняют друг друга, что уже простое упоминание о них позволяет понять революцию, вызванную в последнее десятилетие телевидением.

Начать можно с книги в мягкой обложке (the paper back), книги в «прохладном» варианте, ибо здесь заявляют о себе преобразования книжной культуры, вызванные телевидением. Вначале книги в мягкой обложке появились в Европе, ибо они больше подходили для обволакивающего вас пространства небольшой автомашины. Европейцев никогда не тянуло к книгам, машинам или домам, которые выглядят «как на картинке». Попытки перейти к книге в мягкой обложке делались в Америке в 20-е, 30-е и 40-е годы и были направлены прежде всего на интеллигентную публику. Но попытки увенчались успехом лишь в 1953 году, и причину этого не знает ни один книгоиздатель. А дело в том, что такая книга не только хорошо воспринимается тактильно, в отличие от оформленной в расчете на зрительное восприятие упаковки, но и в равной степени может содержать как серьезные мысли, так и чепуху. С приходом телевидения американец потерял свои комплексы и свою невинность в отношении к подлинной (глубокой) культуре. Читая книгу в мягкой обложке, он обнаружил, что может наслаждаться Аристотелем или Конфуцием, если только не будет по старой читательской привычке мчаться глазами по строчкам типографского шрифта. Но другой способ чтения невозможен, если речь идет о печатном издании. Углубление в смысл слова характерно для устной речи и культуры рукописной книги. Европейцы всегда чувствовали, что англо-американской культуре не хватало основательности. Но с появлением радио и особенно телевидения английская и американская литературная критика превзошли европейскую по проницательности и глубине.

Идущий от битников интерес к дзэн-буддизму – это лишь один из результатов выполнения задаваемой телевизионным изображением установки на погружение в восприятие слов или телевизионной мозаики. Обширная мозаичная картина мира, создаваемая книгой в мягкой обложке, свидетельствует об изменившемся сенсорном опыте американцев, для которых глубинное постижение слова, аналогичное развитию современной физики, стало не только нормальным, но и желанным. (…)

За последние десять лет одежда и мода в целом приобрели тактильные и скульптурные очертания, лишний раз свидетельствующие о новых качествах влияния телевизионной мозаики. Телевидение продолжает наши нервы, придавая их переплетениям очертания, чем-то сходные с бурными изменениями в образах одежды, прически, походки и жеста.

Все это способствует усилению слитности – возврату к существующим за пределами узкой специализации формам одежды и пространства, поиску многообразного использования помещений и вещей в едином мире иконного (iconic) пространства. В музыке, поэзии и живописи тактильная слитность ощущений ведет к созданию выразительных средств, близких к небрежной манере разговорной речи. Так, теперь нам кажется, что Шёнберг, Стравинский, Карл Орф и Барток не только не были поглощены поисками эзотерических эффектов, но, напротив, очень приблизили музыку к характеру обычного разговора. Когда слушаешь средневековую музыку Перотина и Дюфаи, то обнаруживаешь их большую близость к Стравинскому и Бартоку. Ренессанс, отделивший пение и речь от музыки и давший музыкальным инструментам узкую специализацию, проигрывается в обратном направлении в наш век электронной слитности.

Один из наиболее ярких примеров воздействия тактильности телевизионного изображения можно видеть в медицине. Когда студенты-медики наблюдали за хирургической операцией по телевизионной сети больницы, они испытывали странное чувство: им казалось, что они не следят за операцией, а делают ее сами. Так же телевизионное изображение, вовлекая аудиторию в происходящее, создает у нее озабоченность своим телесным здоровьем. Поэтому вполне закономерно, что медицинские программы на телевидении вдруг стали не уступать по популярности вестернам. Можно было бы придумать десяток других программ, способных привлечь большую аудиторию по тем же причинам. (…)

Теперь, когда мы рассмотрели разноплановое действие телеизображения, может возникнуть вопрос: «Как можно уберечься от скрытого влияния такого средства общения, как телевидение?» Давно уже многие полагают, что бульдожье упрямство, помноженное на твердое осуждение, является достаточной защитой от любого нового опыта. Автор стремится показать, что даже самое ясное понимание воздействия того или иного средства общения не может «закрыть» наши органы чувств от его восприятия, вернув их к прошлому опыту. Величайшая чистота лучших умов не защищает от бактерий, хотя коллеги Луи Пастера и изгнали его за гнусные утверждения о существовании каких-то невидимых микробов. Чтобы сопротивляться телевидению, необходимо противоядие из соответствующих средств общения, таких, как печать. (…)

Убить Петросяна необходимо. Это моральный императив каждого здорового человека, точнее человека, который думает, что он здоров. Петросян постоянно поет. Не пел бы, не попал бы. А раз поет, то пусть теперь и расхлебывает. Пусть он, Петросян, ответит за все. Ведь кто-то должен за все ответить?! Вот он пусть и отвечает.

Выползать на телеэкран в такое болезненное для страны и ее населения время, мягко говоря, не безопасно, а шутить и петь дурацкие песни, и того не безопаснее. Это практически тождественно самоубийству. Вот так со своей дикой бабкой в кожаных штанах выкатываться с утра и до вечера на все телеэкраны и там зависать может только конченый храбрец или последний баран, добровольно трусящий на заклание. Я обещал сделать герменевтический анализ какой-то песни Петросяна, но так как я не одной не знаю, кажется, он вообще не пишет и не поет песен, а поет что-то нечленораздельное, скорее даже, насвистывает, а не поет, шипит и скрежещет, то анализировать в общем-то нечего, и придется проанализировать самого Петросяна. Что такое «анализ», спросите Вы меня (чтобы испытать и проверить мою нервную систему)? Но у меня все железно, и я, не задумываясь, отвечу вам – это «расчленение». Поэтому анализ Петросяна требует его разъятия на куски. Учтите, он сам на это напросился.

Раньше этот грустный идиот ходил с огромной телефонной трубкой. Смеялся над собой только он один, остальным было от него грустно и стыдно. Но прошло время, и случилось чудо. Самый несмешной из всех совершенно несмешных юмористов – по-настоящему смешной у нас только Жириновский – он стал в центре телевизионной жизни. Когда это произошло? Это произошло ровно в тот момент, когда Константин Эрнст и Добродеев внезапно сошли с ума. Ранее они были нормальными людьми, но хлоп – погасла в их мозгах какая-то лампа, экран мигнул, нахмурился, изображение в нем задрожало, и… И появился Петросян. Это была галлюцинация, которая выползла у них из под надбровных дуг, повисела немного и взмахнув парными крылышками прилипла к экрану с той стороны.

Если мы хотим выжить, то Петросяна надо убить. Это абсолютное зло. Кто не верит, пусть посмотрит откровенные картинки с сайта «Церкви Петросяна». Я так и знал, всегда знал, что он никто иной, как помазанник инфернального культа. Теперь все маски сброшены. «Сколько раз ты встретишь его, столько раз его и убей!»

История одного человека. Я сказал “человека”? Черт возьми, не знаю. Титана?! Гения?! Сумасшедшего или святого?! Трудно дать определение человеку, который: принимал участие в работе над “Манхэттенским проектом”; предлагал Соединенным Штатам купить для каждого жителя СССР по две пары хорошей обуви (на общую сумму 2 млрд. долларов) в обмен на освобождение Венгрии; работая в IBM, занимался математическим моделированием свободного рынка; по-новому представил процесс укрепления и ослабления генов в процессе естественного отбора – с помощью удивительно простого уравнения (эволюция альтруизма); просчитав вероятность неких странных совпадений, пришел к выводу, что здесь не обошлось без действия сверхъестественных сил и принял христианство в возрасте сорока семи лет; выдвинул революционную идею эволюционной теории игр, чем совершил прорыв в эволюционной биологии; лично встречался с Иисусом; помогал в нескольких домах престарелых и отдавал все деньги бездомным алкоголикам; жил как бродяга, ходил в тапочках и пестрых рубашках, а на шее носил огромный алюминиевый крест; перерезал себе горло маникюрными ножницами.

А в 2007-м на экраны вышел триллер с названием “WAZ” – это часть формулы, известной как “уравнение Прайса”, где “А” надо читать как “дельта”. Уравнение объясняющее “эволюцию альтруизма”, которую создатели фильма представили фразой: “Сможешь ли ты убить того, кого любишь, чтобы спасти собственную жизнь?”

Во истину, персонаж Филиппа Дика. Ниже представлена статья Джеймса Шварца, где более подробно рассказывается о жизни Джорджа Прайса, а здесь можно втыкать в статью Прайса “Естественный отбор и ковариация”, напечатанную в 1 августа 1970 в журнале Nature.

“Смерть альтруиста”

В жестоком дарвиновском мире человеческое бессердечие легко объяснимо. В конце концов по принципу естественного отбора слабые должны вымирать, а сильные вознаграждаться. Бескорыстие же нередко ставит в тупик. Ростки сочувствия, доброты и привязанности выпалываются чуть ли не сразу, как взойдут.

Пытаясь объяснить феномен эволюции альтруизма, Чарльз Дарвин предположил, что естественный отбор может распространяться не только на отдельные особи, но и на целые группы – этот принцип известен под названием «групповой отбор». Очевидно, что внутри одного племени у «эгоистичных и своекорыстных родителей» должно рождаться больше всего детей – писал он в своем классическом труде «Происхождение человека», вышедшем в 1871 году. Но в то же время, добавлял он, племя, многие члены которого «готовы прийти друг другу на помощь и пожертвовать собой ради общего блага, будет одерживать победу над другими племенами».

Дарвин, однако, так и не развил до конца свою идею группового отбора, и среди его последователей она и поныне остается предметом споров. Ныне почивший Уильям Д. Гамильтон, которого многие признавали самым выдающимся мыслителем-эволюционистом со времен Дарвина, предложил очень мощную альтернативу принципу группового отбора – теорию семейственного альтруизма. Суть ее заключалась в том, что альтруизм, в каком бы виде он ни проявлялся, всегда направлен на генетических родственников. Гамильтон был убежден, что истинное бескорыстие не встречается почти никогда. Среди представителей рода человеческого сам он мог назвать только два примера: мать Тереза и его друг, блестящий и непредсказуемый американский ученый Джордж Прайс.

Несмотря на свои замечательные научные достижения и глубокую личную драму, в истории науки Джордж Прайс так и остался сравнительно незаметной фигурой. А ведь он сыграл важнейшую роль в формировании концептуальной основы социобиологии и ее ответвления – эволюционной психологии. Он впервые применил принципы теории игр к анализу конфликтов в животном мире и вывел изящную формулу для описания эволюционных изменений, которая помогла упростить и усовершенствовать гамильтоновскую теорию семейственного альтруизма. Формула Прайса позволяет подвести точную математическую основу под теорию группового отбора.

В последние годы жизни Прайса перестала интересовать проблема признания его научного вклада. Альтруизм из задачи для ума превратился для него в дело жизни. Летом 1970 года воинствующий атеист Прайс вдруг сделался ревностным христианином. После этого он пытался совмещать работу генетика с новым своим страстным увлечением: толкованием Библии. Потом пришел к выводу, что истинный христианин должен прежде всего помогать братьям своим, и все больше времени стал тратить на заботу о бездомных алкоголиках и пожилых людях в своем втором родном городе – Лондоне. Он служил другим, а тем временем его собственная жизнь превращалась в хаос. Он умер в 1975 году.

В последние годы жизни, пока нынешней весной и его не унесла безвременная смерть, Уильям Гамильтон много писал и рассказывал о Прайсе, надеясь привлечь внимание к теориям своего друга. В начале этого года Гамильтон передал мне свою объемную переписку. Имея в распоряжении неопубликованные письма и воспоминания Прайса, я постарался – при поддержке двух его дочерей и многочисленных друзей и коллег – воссоздать по кусочкам сумбурную историю жизни этого замечательного человека.

Джордж Прайс успел поработать в области физической химии и журналистики, прежде чем занялся генетикой, – в эволюционную биологию он пришел обходными путями. Родился он в 1922 году и потерял отца, когда ему было всего четыре года. Окончив среднюю школу в Нью-Йорке, Джордж поступил в Чикагский университет, где получил степень доктора химии, и позже принимал участие в работе над «Манхэттенским проектом». В 1947 году он женился на Джулии Мэдиган, у них родились две дочери. Три года спустя семья переехала в Миннеаполис, где Прайс стал заниматься медицинскими исследованиями в университете Миннесоты. Прайс был убежденным атеистом, а Джулия – набожной христианкой, и с самого начала их отношения не заладились. Через восемь лет раздражительность обоих достигла предела и брак распался.

В 50-е годы Прайс начал печататься как журналист. Его статьи всегда привлекали внимание и нередко были провидческими. Так, журнал Fortune опубликовал его статью под названием «Как подстегнуть процесс изобретения». В то время как вокруг пользовались перфокартами и телетайпами, Прайс в своей статье подробно описывал гипотетическую «конструкторскую машину», снабженную графическим дисплеем, курсороподобным световым пером и приспособлением вроде современной мыши для вращения, сжатия и увеличения изображений.

В 1957 году Прайс послал сенатору Хуберту Хамфри набросок эссе для журнала Life под названием «Некоторые соображения о поводах для паники». Статья, предупреждавшая о том, что ослабление военной мощи США может привести к катастрофе, так потрясла Хамфри, что он вступил в длительную переписку с автором. Прайс поделился с Хамфри несколькими идеями касательно внешней политики, он вывел их из теории игр. К примеру, он предлагал Соединенным Штатам купить для каждого жителя СССР по две пары хорошей обуви (на общую сумму 2 млрд. долларов) в обмен на освобождение Венгрии. Позже Прайс принял предложение работать на IBM, где стал заниматься разработкой универсальных вычислительных машин и математическим моделированием свободного рынка.

Но вскоре в карьере Прайса наступил крутой перелом. В 1966 году после неудачной операции рака щитовидной железы у него частично парализовало плечевой сустав. Получив большую страховку, он решил использовать эти деньги на то, чтобы еще один раз – последний – сменить сферу деятельности.

В ноябре 1967 года на корабле «Королева Элизабет» Прайс прибыл в Англию. На страховочные деньги он снял громадную квартиру в престижном лондонском районе неподалеку от Оксфорд Серкус. В письме к дочерям он шутливо описывал свои лондонские похождения: «Дорогие мои малютки, в Лондоне я уже многое успел повидать, в том числе библиотеку Британского музея, библиотеку Музея естествознания, библиотеку Лондонского университета, библиотеку Университетского колледжа, Публичную историко-медицинскую библиотеку и Научно-техническую библиотеку. Надеюсь вскоре посетить библиотеку Королевского хирургического колледжа и библиотеку Королевского зоологического общества».

В один из таких библиотечных походов Прайсу попалась на глаза теперь уже ставшая классической статья Уильяма Д. Гамильтона «Генетическая эволюция поведения в обществе». Эта статья, обозначившая поворот в истории эволюционной биологии, для Прайса стала отправной точкой в этой области науки.

По теории Дарвина, естественный отбор – это выживание сильнейших, притом сильнейшими считаются те особи, которые приносят самое большое потомство. Дарвину несложно было объяснить эволюцию тех способностей, которые были полезны самой особи, – например, улучшение зрения. Труднее оказалось объяснить эволюцию поведения, которая шла на пользу членам группы, но одновременно снижала индивидуальную жизнестойкость. В начале 60-х годов нашего века это явление обычно объясняли с помощью теории группового отбора. Естественный отбор, как полагали, действует на двух уровнях, отдавая предпочтение, с одной стороны, более жизнеспособным особям (тем, что приносят больше потомства), а с другой стороны – более жизнеспособным группам. Эгоистичная особь обычно оставляет после себя больше потомков, чем особь-альтруист, однако группа, в которой много альтруистов, растет быстрее группы, где таковых не имеется.

Гамильтон был полностью не согласен с таким представлением. Он утверждал, что любая форма эволюционной приспособляемости, в том числе и самопожертвование, – это результат естественного отбора. Биологи слишком узко понимают явление жизнеспособности – так представлял себе проблему Гамильтон. Помимо подсчета потомков одной особи необходимо математически оценить потомство ее родственников в зависимости от степени родства. По идее Гамильтона, решающее значение имела выживаемость определенных генов, а вовсе не выживаемость особей, обладавших этими генами.

В марте 1968 года Прайс написал Гамильтону письмо с просьбой прислать ему копию статьи: «Ваши математические выкладки слишком громоздки, чтобы можно было полностью разобраться в них сидя в библиотеке». Тем не менее первые высказанные Прайсом соображения продемонстрировали настолько глубокое понимание вопроса, что Гамильтон, воодушевившись, написал ему ответ: две страницы убористым почерком. Гамильтон рассказал о своих последних достижениях, но и несколько расстроил Прайса, сообщив, что не сможет поддерживать переписку, поскольку на девять месяцев уезжает в Бразилию заниматься исследовательской работой.

Предоставленный сам себе, Прайс решил получить тот же самый результат, что и Гамильтон, но более простым, более прямым способом. Тем летом он написал Гамильтону в Бразилию, что сумел получить более прозрачную (хотя и менее строгую) формулировку конечного результата статьи. Прайс поскромничал. На самом деле он не только упростил математические выкладки Гамильтона. Он по-новому представил процесс укрепления и ослабления генов в процессе естественного отбора – с помощью удивительно простого уравнения. Уравнение это получилось настолько сжатым, что его можно было применить к любому виду отбора, «будь то выбор книги или радиостанции или генетическая селекция», – писал Прайс позже в письме другу.

В основе уравнения Прайса лежит математическое понятие ковариации – статистическая величина, описывающая взаимоотношения между двумя наборами данных. Возьмем, к примеру, изменение количества осадков и температуры в данном месте в течение тридцати дней. Если количество осадков не зависит от температуры, то их ковариация будет близка к нулю. Если же в дни, когда количество осадков превышает норму, температура также оказывается выше обычной, ковариация будет положительной. И наоборот: если в эти дни температура понижается, ковариация будет отрицательной.

Но как можно с помощью понятия ковариации описать процесс естественного отбора? Уравнение Прайса отражало изменение частоты встречаемости гена при смене поколений. Если тот или иной ген ведет к увеличению потомства, то в следующем поколении он будет встречаться чаще. Это настолько просто, что походит на тавтологию. Однако математически эта зависимость была выражена совершенно оригинальным способом. Кроме того, Прайс предложил более сложный и точный способ описания родственных связей. Гамильтон строил свои выводы на примере бесконечно большой популяции. Прайс же заметил, что в небольшой популяции близкородственных особей родство должно описываться иначе. Особь А может состоять в негативном родстве с особью Б, то есть передавать особи Б меньше генов, чем в среднем другим членам группы. Понятие негативного родства серьезно меняло картину Гамильтона. Стало ясно, что если вы обладаете геном, полезным вашей группе, он выживет только в том случае, если вашим ближайшим родственникам он окажется более полезен, чем дальним. Кроме того, получалось, что животные могут наносить себе вред, с тем чтобы еще больше навредить другим. Прайс называл это «злобным поведением»: животному может быть в конечном счете выгодно лишить жизни своего «негативного родственника», даже если это будет стоить жизни ему самому.

Поначалу Прайс был убежден, что его уравнение настолько элементарно, что наверняка уже было выведено кем-нибудь раньше. Он решил проверить это, поговорив со специалистом знаменитой лаборатории Голтона (факультета генетики человека, названного в честь родственника Дарвина сэра Фрэнсиса Голтона) при лондонском Университетском колледже. В июне 1968 года он посетил лабораторию, чтобы переговорить с Седриком Смитом, уважаемым биостатистиком. «Смит сказал, что это очень интересно, очень красиво и что он никогда не видел ничего подобного», – писал Прайс своей матери. Расспросив Прайса о том, чем он занимается, Смит привел его к декану факультета. Спустя час и двадцать минут у Прайса была престижная должность, собственный кабинет и ключи от него. Он чувствовал себя так, будто у него выросли крылья.

Заручившись поддержкой признанных специалистов, Прайс с воодушевлением взялся за оформление своих выводов. Он был убежден, что при содействии университета сможет добыть средства и напечатать свою работу.

Тем временем из Бразилии вернулся Гамильтон, и в июле 1969 года Прайс снова с ним связался. Прошел почти год с тех пор, как они общались последний раз. В письме к Гамильтону Прайс как можно мягче постарался ему объяснить, что его теория семейственного альтруизма работала не совсем так, как он себе это представлял. Прайс великодушно пытался избавить Гамильтона от неприятных ощущений, которые вызвало бы публичное указание на его ошибки. Он сообщил свой номер телефона и время, когда с ним можно связаться.

В первом их телефонном разговоре Прайс признался, что и сам был удивлен полученным результатом: «Это просто чудо какое-то». Он поинтересовался, заметил ли Гамильтон, что уравнение может описывать не только индивидуальный, но и групповой отбор. Гамильтон был настроен скептически. Ведь именно отказ от теории группового отбора позволил ему прийти к идее семейственного альтруизма. Тем не менее в конечном итоге Прайсу удалось заставить Гамильтона пересмотреть свою позицию – век спустя после того, как Дарвин впервые заговорил о групповом отборе, уравнение Прайса дало возможность точно описать условия, при которых интересы группы оказываются выше интересов отдельной особи. Вскоре Гамильтон признал себя побежденным. «Я в восторге от Вашей формулы», – писал он Прайсу в декабре 1969 года.

Как ни уникально было уравнение Прайса, рассчитывать на безоговорочную публикацию первой его статьи на эту тему не приходилось. Гамильтон, помня, как его самого отвергали и недооценивали, когда он работал над теорией семейственного альтруизма, решил помочь другу избегнуть этой участи. Вместе они разработали хитроумный план, чтобы пропихнуть статью Прайса в Nature, один из самых престижных научных журналов. Сперва Прайс предложит им свою математическую статью о естественном отборе. А через неделю Гамильтон пришлет в журнал новую интерпретацию теории семейственного альтруизма, в основу которой будет положена формула Прайса.

Как и ожидалось, Прайсу немедленно вернули его статью, а статью Гамильтона, ученого с именем, приняли без оговорок. Как и было запланировано, Гамильтон написал в Nature, что хочет забрать свою статью обратно. И пояснил: он воспользовался «новым мощным методом» и не может с чистой совестью публиковать результаты, пока в журнале не появится описание самого метода. План сработал безукоризненно: 1 августа 1970 года в журнале Nature была напечатана статья Прайса «Естественный отбор и ковариация».

Летом 1970 года, в возрасте сорока семи лет, Прайс вдруг обратился в христианство. «7 июня я сдался и признал существование бога», – рассказывал он своим друзьям. Он воспринял это обращение как логическую необходимость, вытекавшую из череды странных совпадений. Посчитав вероятности этих событий и признав их «астрономически малыми», он пришел к выводу, что здесь не обошлось без действия сверхъестественных сил.

Весь следующий год Прайс совмещал научную работу с новым своим страстным увлечением: толкованием Библии. Взяв за правило очень буквальный подход к тексту, Прайс решил увязать друг с другом расхождения в четырех вариантах Евангелия. Спустя примерно год после своего обращения он завершил пятидесятистраничную статью «Двенадцать дней Пасхи», в которой предлагал удлинить восьмидневную страстную неделю. Он был убежден, что ему удалось разрешить загадку, над которой с давних пор бились интерпретаторы Библии.

Гамильтон, которому Прайс прислал рукопись, был потрясен тем, как реконструированы события пасхальной недели, и посоветовал опубликовать статью. Однако он не принял Прайсовых доказательств существования бога и, вопреки надеждам друга, не обратился в христианство.

Тем временем вот-вот должно было увидеть свет второе важное открытие Прайса. Еще в 1968 году, в то лето, когда он вот так, ненароком, вывел свое знаменитое уравнение, Прайс заинтересовался тем фактом, что животные-самцы одного вида редко дерутся друг с другом до смерти. В июле того же года, озабоченный тем, что страховка подходит к концу, Прайс день и ночь работал над новой статьей, в которой предлагал эволюционным биологам рассматривать конфликты в животном мире с позиции теории игр.

Прайс понял, что генетически оптимальное поведение животного может определяться поведением других животных. Скажем, в популяции животных, генетически запрограммированных на ведение войны, животное, запрограммированное на уход от опасности, может оказаться в выигрышном положении. И наоборот – в популяции не слишком агрессивных самцов преимущество будет на стороне враждебно настроенного самца. Прайс озаглавил свою статью так: «Оленьи рога, внутривидовая агрессия и альтруизм» – и в конце июля 1968 года отослал ее в журнал Nature. В феврале выяснилось, что Nature готов напечатать статью, но только в сокращенном варианте. Прошло несколько лет, но Прайс так и не взялся за переработку своего труда.

Рецензентом работы Прайса был Джон Мэйнард Смит, декан биологического факультета Сассекского университета. Он понял, какие возможности сокрыты в неопубликованной теории Прайса, и надумал использовать ее в своей новой статье. Мэйнард Смит проявил себя порядочным человеком и предложил Прайсу соавторство.

Осенью 1972 года журнал Nature принял к публикации статью «Логика конфликтов в животном мире», подписанную двумя именами: Джона Мэйнарда Смита и Джорджа Прайса. «Никогда еще сотрудничество с рецензентом не заканчивалось для меня так удачно: я стал соавтором гораздо лучшей статьи, чем вышла бы у меня самого», – написал Прайс Мэйнарду Смиту. В этой работе впервые была представлена идея эволюционной теории игр, идея, которую с тех пор применяли к анализу чего угодно: и взаимного ухаживания у африканских антилоп, и обмена икринками у двуполых рыб.

В июне 1972 года закончился срок действия гранта, выделенного Прайсу Британским советом по исследованиям, ученый не стал пытаться продлить его. Теперь он предпочитал уделять больше времени своей христианской деятельности и меньше – математической генетике. Вскоре он решил жить в соответствии с собственным истолкованием учения Христа. Вдохновившись советом Христа из нагорной проповеди: не заботиться о завтрашнем дне, – Прайс толкал самого себя к катастрофе. Он чуть ли не с радостью ожидал, когда лишения, уготованные ему судьбой, достигнут своей крайней степени. «Мой ежедневный расход уже сократился до пятнадцати центов, – писал он в октябре Мэйнарду Смиту. – Я предвкушаю тот день, когда у меня не останется и этих денег».

Месяц спустя он уже ограничивался пинтой молока в день и совсем ослаб от недоедания. Он перестал принимать тироксин – гормон, необходимый для выживания при раке щитовидной железы. Прайс был убежден: Бог хочет, чтобы он жил, и не даст ему умереть. В начале декабря Прайс, по-видимому, пытался покончить с собой – во всяком случае, он оказался в больнице. Встревоженный врач обнаружил у него слизистый отек – результат недостатка тироксина – и, не сказав больному ни слова, ввел ему недостающий гормон. Восприняв улучшение своего состояния как знак того, что ему предназначено свыше жить дальше, Прайс последовал советам врача и снова стал принимать таблетки.

В феврале его религиозный кризис усилился. Прайс утверждал, что у него произошла личная встреча с Иисусом, открывшая ему глаза на истинную природу христианства; он понял, что его, Прайса, настоящая обязанность – не изучать Библию, а заботиться о людях и любить их. С этого момента он посвятил себя нуждающимся. Он помогал в нескольких домах престарелых и отдавал все деньги бездомным алкоголикам, часто приглашая их пожить у себя. Он попытался исправить ошибки своей личной жизни: просил прощения у старшей дочери Анны-Мари за то, что бросил ее и был плохим отцом. Какое-то недолгое время он даже надеялся восстановить брак со своей бывшей женой Джулией и собрать всю семью в Лондоне.

В конце 1973 года, выселившись из своей комфортабельной квартиры, Прайс стал жить как бездомный бродяга. Некогда образцовый служащий IBM – коротко стриженный и облаченный в костюм – теперь Прайс весь оброс, ходил в тапочках и пестрых рубашках, а на шее носил огромный алюминиевый крест. Он раздал все, что у него было: даже часы и пиджак, – и еле-еле сводил концы с концами. В письме к Гамильтону он объяснял, что живет так, как писано в Евангелии от Луки (6:30): «Всякому, кто просит у тебя, дай; и от того, кто отнимает твое, ничего не требуй обратно».

В те редкие часы, когда Прайс не трудился на ниве христианства, он продолжал свои генетические исследования в лаборатории Голтона, где Седрик Смит выбил ему годовой грант от Совета медицинских исследований. Однако к концу года ему пришлось свести к минимуму посещения лаборатории, поскольку его объекты благотворительности причиняли всем массу беспокойства. Как-то раз буйный алкоголик (за жену которого не раз вступался Прайс) на глазах у всех помочился на ступенях главного входа корпуса генетики, разбил фару у велосипеда и, непристойно бранясь, вытряхнул все содержимое из сумки какого-то студента. Хорошо еще, что появившаяся незадолго до этого статья в Nature, где Прайс выступил соавтором Мэйнарда Смита, прибавила ему веса в глазах начальства. Своей дочери Анне-Мари он писал: «Думаю, одна заглавная статья в журнале Nature способна компенсировать один акт мочеиспускания у главного входа лаборатории».

В марте 1974 года Прайс нашел временное пристанище в доме пожилой женщины, которая раньше принимала от него помощь. Он держал место своего обитания в тайне от своих объектов благотворительности, надеясь, что так ему удастся поработать с Гамильтоном над совместным проектом по сексуальному отбору. В июне он стал подрабатывать ночным уборщиком офисных помещений. Гамильтону он писал: «Думаю, впервые в жизни я работал честно – работал для других, а не для собственного удовольствия».

В августе Прайс последний раз в жизни сменил место пристанища и переехал жить в коммуну. Своей дочери Кейтлин он писал, что опять стал подниматься на ноги и понемногу обзаводиться имуществом, которое уже не так просто раздавал направо и налево. В ноябре он признался своему брату Эдисону, что отошел от благотворительности и стал обычным христианином.

Незадолго до Рождества Прайс чуть больше недели гостил у Гамильтонов в их загородном доме неподалеку от Лондона. 19 декабря, когда он уезжал от друзей, к нему почти вернулось его прежнее расположение духа. Хозяину дома практически удалось убедить Прайса возобновить генетические исследования. Семья Гамильтонов собиралась встретить Рождество в Ирландии и снова ждала его к себе в гости после Нового года. Однако по возвращении в Лондон состояние Прайса, видимо, стало стремительно ухудшаться. 6 января 1975 года его нашли мертвым. На полу рядом с ним валялись маникюрные ножницы, которыми он перерезал себе горло.

Научному сообществу понадобилось немало времени, чтобы оценить достижения Прайса, – возможно, потому, что сам Прайс никогда не стремился к признанию. Так, применение его формулы к анализу группового отбора раскрывало широкие перспективы, но Прайс никогда не заострял на этом внимания. Незадолго до своей смерти Гамильтон сказал: «Это все равно что открыть дифференциальное исчисление, рассказать о нем в малопонятной статье и даже не объяснить, насколько оно может быть полезным». В 1975 году Гамильтон попытался приоткрыть завесу тайны над теорией Прайса. Но статья Гамильтона не привлекла тогда особого внимания.

Сейчас ситуация, возможно, стала меняться. В 1995 году, через двадцать лет после смерти Прайса, биолог-теоретик Стивен Франк из Калифорнийского университета в Ирвине опубликовал в Journal of Theoretical Biology статью, в которой рассказал о замечательном вкладе Прайса в теорию эволюции. Журнал также напечатал ранее не публиковавшуюся статью Прайса – полный обзор его теории математики естественного отбора. (Впереди публикация еще двух его статей.)

Прайс, с его абсолютно новым подходом к эволюции альтруизма, заслуживает особого места в истории эволюционной биологии. Но по иронии судьбы этому помешала его собственная борьба с личным эгоизмом. В одной из своих книг Гамильтон вспоминает о разговоре, произошедшем между ним и Прайсом в ту пору, когда сам он стал понимать, каким образом открытие его друга может изменить само представление о групповом отборе.

- Я так и думал, что Вы поймете это, – сказал Прайс.

- Тогда почему Вы сами не работаете над этим, Джордж? – спросил Гамильтон.

- Ну да, и Седрик от меня этого ждет… Но ведь у меня еще столько дел. Вы же знаете, генетика – не основная моя работа. Хотя, может, мне стоит помолиться – вдруг я ошибаюсь?

Мы живем в мире, где за фасадом победившего гламура и политического цирка, реальную власть имеют такие социальные сети, как Бойцовский клуб и Одноклассники. Без сомнения такой вид коммуникации влияет на мировоззрение и особенности общения. Современные технологии делают мир максимально открытым, но только если у тебя есть логин и пароль. Магистрали общения прокладываются уже от человека к человеку, а не от группы к группе, как было недавно. Случайные связи сокращаются и превращаются в приятную игру. А как сделать игру еще приятней? Если привнести в нее либо интеллектуальный, либо сексуальный аспект. Сегодня мы рассмотрим вторую возможность.

Вечер в городе, кафе “Макдональдз”, люди усиленно поглощают свои гамбургеры с картошкой и пьют кока-колу, звучит идиотская музыка и снуют прыщавые официанты. Вдруг, за соседним столиком, толстый усатый мужик в пуховике и очках начинает озираться. Он вглядывается в свой телефон, прикрывая ладонью экран от неспокойной жены и бледного ребенка. “Что там?”, говорит ему жена. “Ничего, ничего”, отвечает он и продолжает озираться и всматриваться в лица окружающих его людей. Он удивлен, а забытый гамбургер твердеет. Только что, мужик получил по Bluetooth файл, где двое негров засунули какой-то белой сучке в задницу свои огромные члены и елозят там, громко чавкая.
Bluetooth-Sex-Terrorism – забава XXI-го века. Когда мобильная связь все глубже проникает во все социальные группы, а мобильные устройства становятся все сложнее – у людей появляются новые возможности для коммуникации. Например такие. Я опишу типичную ситуацию “порно-атаки” и типичное поведение людей в такой ситуации.

Место: любое место, где собираются люди. Рестораны, кафе, залы ожидания, общественный транспорт, театры, кинотеатры, etc.

Средство: мобильный телефон с Bluetooth. Покажите мне сейчас телефон без этой функции!

Действие: вы сканируете сеть на наличие доступных устройств. О, сколь, чудесными именами называют люди свои телефоны! Big Babun, kissska, Vano, _bumer, MegaMax, glamurkat, Recpekt, Kolyan83, nastasya, killer_ts, V rot mne nogi, и даже “цемент, шлюхи, алкоголь” или “Nokia из Африки”. Например, у мужчины из “Макдональдза” телефон назывался Цветочек. Итак вы находите самый безумный ник, очень часто это указывает на неординарность владельца и возможность того, что он примет файл. Вы выбираете какой-нибудь порно-ролик (скачайте в Интернете, либо снимете себя, ха-ха) и отправляете этому человеку.

Поведение: статистика говорит нам, что в 80% – файл принимать не будут и нажмут отбой. В 95% – повторная попытка передачи заканчивается неудачей. Это, так называемые, “нормальные” люди – не наш клиент. У нас есть еще 20%! Когда человек соглашается принять файл, он принимает условия игры. Ему становится интересно! “А что же это такое мне пытаются передать?”, особенно если еще и название нейтральное! Возможно, что человек надеется подглядеть нечто непредназначенное для него… Тут запускается файл и из телефона рвутся сладострастные, почти животные стоны, мелькают члены и хлюпают влагалища, а лицо человека становится пунцовым, глаза вываливаются из глазниц и катятся по скатерти. Под удивленные взгляды его партнеров.

Ну, а мы сидим рядом за столиком и делаем вид, что увлечены жаренным лососем, поглядывая краем глаза, как “жертва” ищет отправителя и всякий раз удивляемся, что файл получил не тот человек, о котором мы думали первоначально, когда выбирали из списка имя телефона Pupsik.

Здесь можно скачать набор клипов для начинающих!

По традиции 18 марта, в международный день Чубакки, надо слушать песню Трея Паркера и Мэтта Стоуна «I am Chewbacca«: очень громко и на рипите! Надевать стринги на лицо, пить много дешевого алкоголя, кидать бутылки в стену, рычать как Чубакка и безбожно флудить на готичных блогах картинками с изображением гоатсе. Текст нужно знать наизусть и орать его как можно громче.